Страница 39 из 99
— Сколько номеров?
— 7.
— Кому отдал?
— Дежурному секретной части.
— Копию делал?
— Нет.
— Кто видел передачу?
— Селиванов был рядом.
Ягода поставил на полях короткий знак и повернул протокол к Поскрёбышеву. Первое отрицание осталось незачёркнутым, рядом появилось признание о 7 переписанных номерах. Лаптев потянулся к листу, но нарком прижал его ладонью. Исправлять формулировку теперь можно было только отдельным объяснением с новым временем.
Орлов спросил:
— Почему в журнале нет выезда?
— Торопились.
— А возвращение?
— Через служебный вход прошли.
— Кто велел не записываться?
— Никто.
Лаптев ответил слишком быстро. Поскрёбышев поднял голову и повторил вопрос, чтобы зафиксировать именно этот ответ. Сотрудник подтвердил: прямого приказа обходить журнал не было. Значит, отсутствие записи нельзя было списать на Дроздова, дежурного или срочность. Лаптев сам выбрал служебный вход и сам не потребовал зарегистрировать возвращение группы.
— Значит, сам решил.
Лаптев сжал кепку.
— Так вышло.
Ягода повернулся к дежурному у двери.
— Оставить отдельно. Ни с кем не разговаривает. Если попросит телефон, записать номер и отказать.
Лаптева вывели.
Второго привезли в 22:44. Селиванов вошёл без ремня, но удостоверение у него оставалось в описи. Он сразу сказал:
— Товарищ нарком, там недоразумение. Мы ничего не изымали.
— Я ещё не спрашивал, — ответил Ягода. — Кто приказал ехать?
— Лаптев сказал, от Дроздова.
— Сам Дроздова слышал?
— Нет.
— Что нашли?
— Лист с телефонами.
Селиванов отвечал быстрее Лаптева, но после каждой фразы смотрел на дверь. Его привезли из дома и перед входом показали опись изъятых вещей, поэтому он знал: служебного блокнота при нём не искали. Когда Ягода спросил о листе у телефона, Селиванов решил отделить себя от передачи записи и сразу назвал человека, который переписывал номера.
— Где он?
— Оставили на месте. Лаптев переписал номера.
— В книжку?
— Да. Потом вырвал страницу.
Ягода перестал листать опись.
— Куда дел?
— Передал дежурному секретной части.
— Ты видел?
— Видел.
— Почему не расписались?
Селиванов попросил воды. Стакан принёс дежурный, тот же сотрудник остался у него за спиной. Ягода дождался, пока Селиванов выпьет, и повторил вопрос без угрозы. Теперь речь шла не об осмотре квартиры: сотрудник видел передачу незарегистрированного листа в секретную часть и до вызова в Смольный никому об этом не сообщил.
— Лаптев сказал, рабочая запись.
— А ты что сказал?
Селиванов опустил голову.
— Ничего.
— Теперь скажешь письменно. Отдельно укажешь: кто первым назвал Дроздова, где вы стояли и кто слышал.
Агранов подал ему лист. Селиванов сел у приставного стола. Рука дрожала, перо дважды царапнуло бумагу без чернил.
Пока он писал, Лаптева вернули. Ягода положил перед ним пустой блокнот, изъятый из его стола.
— Страницы нет.
— Я передал её дежурному.
— Полчаса назад ты сказал, что оставил блокнот.
— Я не понял вопрос.
— Сейчас понял?
— Да.
— Тогда объяснение заново. Первое остаётся в деле.
Лаптев посмотрел на Орлова.
— Товарищ Сталин, я приказ выполнял.
— Чей?
— Мне сказали, Дроздова.
— Кто сказал?
— Дежурный.
— Вот это и пиши. Не добавляй фамилию человека, которого сам не слышал.
Ягода забрал у Селиванова написанный лист, прочитал первые строки.
— Обоих оставить до утра. Стол дежурного секретной части опечатать при представителе прокуратуры. Лист найти. Передачу восстановить по минутам.
— Дроздова брать? — спросил Агранов.
Ягода посмотрел на него. В коридоре лежало объяснение дежурного, которого Орлов ещё не видел.
— Пока нет. Сначала выяснить, кому он звонил до выезда группы.
Орлов согласился. Ранний арест позволил бы свалить на Дроздова любой устный приказ. Поскрёбышев записал фамилии оставленных сотрудников и время.
Когда дверь за ними закрылась, Ягода положил перед Орловым оба первых объяснения.
— Копии Вышинскому уйдут сейчас. Подлинники останутся у меня до окончания проверки.
— Подлинники зарегистрирует Поскрёбышев. Получишь их под расписку.
— Я веду допрос своих сотрудников.
— Поэтому особенно зарегистрирует.
Ягода не спорил. Передал листы Поскрёбышеву и потребовал 2 заверенные копии. Одну забрал себе, вторую отправил Вышинскому.
В 23:18 принесли газетные гранки. Убийца уже назывался подосланным классовыми врагами. Формулировка появилась 1 декабря, до сегодняшних очных ставок и до проверки людей, проходивших в квартиру Кирова.
— Кто согласовал? — спросил Орлов.
Молотов ответил:
— ЦК. Опросом.
— Моя отметка есть?
Поскрёбышев поднял журнал.
— Проект вам докладывали первого числа. В листе согласования стоит «согласен».
— Подлинник остался в Москве. Ежов привёз выписку из листа согласования.
— Позовите его. Пусть покажет выписку и укажет, где хранится подлинник.
Ежов вошёл через несколько минут с тонкой папкой. Положил её точно перед Поскрёбышевым, не перед Орловым, и дождался, пока секретарь сверит номер.
Услышав фамилию Ежова, Орлов вспомнил приказ НКВД № 00447 от 30 июля 1937 года и таблицу лимитов из архивной копии. Напротив Ленинградской области стояли 4 000 по первой категории и 10 000 по второй. Сейчас Ежов был партийным аппаратчиком без формы, принёс выписку о газетной рассылке и ждал обычного служебного вопроса.
— Кто внёс «подосланного классовыми врагами»? — спросил Орлов.
— Проект пришёл через аппарат ЦИК. По ЦК разослали на согласование. Здесь движение выписки.
— Мою отметку покажите.
— Подлинник в Москве.
— Опечатать до моего возвращения. Никаких исправлений на полях. Всё, что добавляли после первого числа, отдельным листом.
— Сделаем, товарищ Сталин.
— Кто получал копии?
Ежов назвал аппарат ЦК, редакции центральных газет и адресатов партийной рассылки. Поскрёбышев записал.
После ухода Ежова Ягода сказал:
— Эту формулировку уже прочитала страна. Местные управления будут искать тех, кто подослал.
— Пусть ищут Николаева и его подтверждённые связи.
— А если приведёт к бывшей оппозиции?