Позывной "Ноль"

Глава 46. Морган

Гермозатвор Штаба Пентагона со скрежетом ползет вверх, и в лицо сразу бьет резкий, колючий холод внешнего мира. Два дня этого фальшивого затишья позади. Я стою на выезде из шлюза, и перед тем, как прыгнуть за руль, бросаю взгляд наверх. На дворе полярный день, и неба еще не коснулась окончательная тьма. Йеллоустон пока затих перед свои главным смертоносным взрывом. Ветер немного разогнал тяжелую серую завесу, очистив горизонт, и сквозь прорехи в тучах пробивается бледный свет. Но это затишье обманчиво — в воздухе уже пахнет серой, а крупицы раскалённого стекла блестят в этих блеклых лучах. Мир застыл на грани, готовясь к новому разрушительному взрыву.

Я смотрю на этот пейзаж, и мысли невольно возвращаются к семье и к словам Саманты Джонсон. К матери… Всю жизнь мне отец твердил, что она просто бросила нас, сбежала. Я рос и ненавидел ее за это, считал предательницей. И только на днях узнал страшную правду: отец врал! Он силой и угрозами заставил мать выйти за него замуж, она пожертвовала собой, чтобы спасти своего отца из лап монстра! Жестокий мужик сам избавился от нее, когда необходимость в ней пропала, списал со счетов, вычеркнул из жизни. И я остался один на один с ним. Именно он сделал из меня боевую машину, оружие в руках боссов, бездумного, бездушного робота, целью жизни которого стало выполнять приказы! Господи, как же зря я все годы думал плохо о матери… Сердце сжимается от запоздалой боли.

Я подхожу к "Хаммеру" и усмехаюсь. Техника укомплектована из рук вон плохо. Зачем давать оружие тому, кто может просто не вернуться с задания? В багажнике шаром покати, только самый минимум. Ну и плевать. Главное, что есть колеса и полный бак бензина. Я прыгаю на сиденье, жму на газ и внедорожник с ревом вылетает со стоянки шлюза, уходя по обледенелой трассе в сторону Фэрбанкса. Плечо, которое я сам себе зашил, не просто болит, оно словно горит изнутри, словно в рану залили расплавленный свинец. Моя работа в каптерке дает о себе знать: края раны сильно опухли, приобрели синюшно-багровый оттенок. Из-под кривых, намертво стянутых ниток вовсю сочится мутная жидкость. Кожа вокруг проколов воспалилась и начала отмирать. Заражение уже пошло в кровь. Я чувствую, что эта дрянь во мне.

Полковник сделал вид, что поверил тому бреду, что я нес на допросе, и милостиво вернул меня на маршрут. Но армейские ищейки не так глупы, какими хотят казаться. Выдав предписание, мне зажали ресурсы — ни лишнего патрона, ни сухпайка в дорогу. Слишком красноречивый жест. За мной пустили хвост, и я приметил его сразу: серая тень в зеркале заднего вида, державшаяся на грани видимости. Игры кончились, ехать напрямую к убежищу девчонки означало собственноручно сдать ее.

Полдороги я вилял по заброшенным развилкам, уводя преследователей вглубь мертвой зоны. На пустынном, зажатом скалами повороте я выбрал глухое место, съехал на заснеженную обочину и погасил фары. Но оставаться в салоне я не стал — в условиях вулканической зимы превращать свой единственный транспорт в решето было бы самоубийством. Нам на этой машине еще пробираться сквозь метель. Я бесшумно скользнул наружу, укрывшись в густой тени заснеженного каменного выступа, и стал ждать, пока они приблизятся.

Преследователи клюнули на наживку. Их первый внедорожник мягко затормозил позади моего пустого "Хаммера", хлопнули двери, и двое парней вышли на мороз, держа оружие наготове. Действовать пришлось без лишнего пафоса и шума: я подпустил их на дистанцию короткого вздоха и убрал по очереди — хладнокровно, расчетливо, сухими щелчками выстрелов в упор.

Из серой мглы внезапно вынырнули фары второй машины. Солдаты полковника подстраховались. Прежде чем я успел перевести дыхание, они открыли беглый огонь. Автоматная очередь вслепую рванула ледяной воздух, пули с оглушительным свистом прошли в каких-то сантиметрах от моей головы, чудом промахнувшись и намертво засев в скальной породе за моей спиной.

— Сдавайтесь, майор Морган! Это приказ!

Адреналин мгновенно выжег лихорадочную слабость. Шагнув из тени, я открыл встречный огонь на поражение, методично добивая оставшихся врагов, пока они не успели рассредоточиться на дороге. Последний из них упал лицом в сугроб.

Моя парадная форма осталась безупречно чистой, ни единого следа борьбы, ни единой капли крови. Костюмчик даже не помялся. Окна машины целы, а салон сохраняет драгоценное тепло.

Я быстро обшарил трупы и оба их автомобиля. Полковник зажал мне ресурсы, но сам же их и предоставил в виде этой слежки. Забрав из их машины все до последнего патрона, я перетащил трофеи к себе. Теперь у меня было чем отстреливаться и на чем тянуть время.

На душе, правда, было на редкость паршиво. Внутри заворочался тяжелый комок тошноты, когда я запрыгнул в теплый салон своего автомобиля, оставляя позади мертвые тела бывших сослуживцев. Но я быстро задавил его глубоко внутрь… Я слишком давно разучился рефлексировать. Я просто привык убивать, это моя единственная настоящая профессия.

Я поехал дальше.

Меня бьет крупный озноб — температура взлетела до предела. Зубы стучат так, что болят челюсти. Сознание становится вязким. Окружающий мир то теряет фокус, то взрывается яркими точками перед глазами. Все мышцы сводит от непрекращающейся дрожи.

Ветровое стекло обледенело. Сквозь него видна лишь серая мгла. Внедорожник постоянно заносит на гололеде. Чтобы удержать руль, приходится наваливаться на него всем телом. Левая рука почти парализована, она висит плетью. Когда колесо попадает в очередную выбоину, резкий толчок отдается в плече. В этот момент все темнеет в глазах от болевого шока, а к горлу подступает тошнота.

Но я держу газ. Дорога кажется бесконечной. Метель бьет в лобовое стекло, тихо журчит мощный мотор под капотом, а внутри кабины разворачивается настоящая война — война моей воли против собственного тела. Я не издаю ни звука. Скулить и плакать — удел слабаков, у которых есть выбор. У меня выбора нет. Я должен добраться до Бункера и спрятать девчонку в безопасности Ковчега Саманты! Но то, что происходит внутри, ломает меня на клеточном уровне. Озноб становится таким свирепым, что мышцы пресса и спины сводит мучительной судорогой. Меня колотит изнутри, как при сильном разряде тока. Зубы стиснуты так крепко, что эмаль крошится, а изо рта вырывается лишь тяжелое свистящее дыхание.