Сквозь Мглу

Трэйхо не остановился. Сразу же последовал удар левой, целясь в корпус. Я не отступил, а наоборот, шагнул внутрь, согнулся, так что его рука лишь скользнула по моей спине. Моя ловкость, отточенная для побега, здесь обрела новый смысл. Ударить не успевал, но мог хотя бы постараться, чтобы он не ударил меня.

Он начал ускоряться. Медленные, учебные удары превратились в более короткие, чуть ускоренные хлесткие выпады. И я задвигался. Нырял под его руки, уходил с линии атаки в последний момент, использовал его же движения, чтобы проскользнуть мимо.

Его рука снова нашла мое предплечье, захват был таким же железным. Но в этот раз вместо паники в голове была холодная ясность. Вместо того чтобы вырываться, я поддался по направлению движения, сгибая колени и падая вниз. Его хватка ослабла на долю секунды, чтобы не вырвать нахер мою руку, и этого хватило. Я вывернул запястье, проскальзывая из захвата, и откатился на пару метров.

Стоять приходилось на полусогнутых, жадно глотая воздух. В активе — ноль ударов и ни одной толковой атаки. Зато равновесие сохранено. В этот раз сержанту не удалось швырнуть меня на спину.

Трэйхо опустил руки. На его лице промелькнуло что-то похожее на одобрение. Каспар медленно захлопал в ладоши. Три сухих, издевательских хлопка.

— Надо же. Инстинкт самосохранения всё-таки работает, — произнес он, отлипая от стены. — Хватит на сегодня.

Я выпрямился, чувствуя, как гудит каждая мышца.

— Скорость — твой главный козырь, — сказал Кортес. — Но ты не контролируешь ее. Ты просто реагируешь. Твоя задача — заставить ее работать на тебя, а не просто спасать твою шкуру.

Каспар Ван Тотен подошел ко мне впритык. За время тренировки он успел с десяток раз втоптать меня в грязь, методично препарируя мою беспомощность в бою. Но напрягало другое: ни капли злости, ни тени презрения или насмешки. Его лицо оставалось пугающе непроницаемым. Он констатировал мою абсолютную никчемность с мертвым, машинным равнодушием, словно зачитывал сухую статистику. В этой отстраненности читался расчет — невидимый ментальный пресс, проверяющий, что треснет первым: мои кости или моя выдержка.

— Завтра в то же время. Опоздаешь на минуту — будешь тренироваться со мной. А я не такой добрый, как Трэйхо. — Он криво усмехнулся. — Свободен.

Он развернулся и вместе с сержантом направился к выходу. Дверь за ними с шипением закрылась, оставив меня одного в гулкой тишине зала. Опустившись на мат, чувствовал, как по телу расползается тупая боль от ушибов и напряжения. Но сквозь боль пробивалось и другое чувство. Уважение к противнику и, что было совсем в новинку, уважение к себе. Я все еще был мелким воришкой. Но сегодня я не бежал. Сегодня я учился стоять до конца.

Второй день начался как под копирку, если не считать ощущения, будто по мне проехался товарняк. Подъем, сборы, дорога в молчаливой компании водителя — всё слилось воедино. У знакомой двери в переулке оказался уже на автомате.

Внизу я сразу ушел в западную ветку. Подальше от вчерашней каверны и старого Кирасиса — лишние глаза мне ни к чему, а значок «источника информации» пусть пока остается моим секретом. Здесь «Дно» выглядело дряхлее: кирпич сменился грубым камнем в известковых натеках, парапеты крошились, заставляя скакать по скользким скобам, а вентиляционные шахты встречали глухими завалами. Красные кресты на карте множились один за другим.

Даже плесень здесь была другой — свисала с потолка длинными седыми прядями, похожими на волосы утопленницы. Пару раз шарахался, принимая их за живое, но анализатор был бесстрастен: «неактивен». Взял пробу, пометил, двинул дальше.

Никаких голосов или скрежета, только гул труб и собственное дыхание. За день нанес на схему полтора километра тоннелей. Монотонность, от которой не ждешь удара в спину, как в подворотнях Куртова, странно успокаивала. Вечером планшет с данными ушел на проверку к Дэвайл, а я, несмотря на усталость, даже почувствовал некое подобие удовлетворения.

А потом началась следующая тренировка. Я пришел в зал за пять минут до назначенного времени. Адреналин от предвкушения гудел в крови громче, чем гудят трансформаторы. Каспар Ван Тотен и Трэйхо Кортес уже были на месте. Первый — все та же непроницаемая статуя у стены. Второй разминался в центре зала, и его движения были плавными, почти гипнотическими, как у огромного хищника, готовящегося к охоте. Никаких приветствий. Трэйхо просто остановился, когда я вошел, и посмотрел на меня.

— Разомнись и нападай, — сухо скомандовал сержант таким же спокойным голосом, как и вчера.

Кивнул в ответ, сбрасывая с себя оцепенение. Вчерашнее унижение никуда не делось, но теперь под ним был какой-то фундамент. Нет цели его победить. Цель: продержаться дольше, понять больше.

Первые несколько минут были до боли знакомы. Снова превратился в мотылька, бьющегося о невидимую стену. Мои выпады, быстрые и резкие, тонули в его защите. Пытался финтить, менять ритм, атаковать с разных углов. Все бесполезно. Кортес не двигался с места, лишь слегка смещал корпус, подставлял предплечье или просто делал короткий шаг в сторону, и я с размаху проваливался в пустоту, теряя равновесие. Он читал меня, каждую мою мысль, каждое намерение.

— Ты слишком много думаешь, — внезапно сказал сержант, легко отводя мою руку, целящую в его бок. — Твои ноги и руки знают, что делать. А голова им мешает, путается. Ты пытаешься придумать, как ударить, вместо того чтобы просто двигаться.

Он перестал защищаться и сделал шаг ко мне.

— Забудь про атаку. Твоя задача — не дать мне ударить тебя. Начали.

Трэйхо двинулся вперед. Не быстро, а как вчера — размеренно и неотвратимо. Шаг назад. Еще один. Стоило сержанту ускориться, как тело само сорвалось в сторону. Привычные уличные уловки, рывки и петляния, спасали ситуацию, но цена была высокой. Топливо выгорало мгновенно: каждый такой вираж пожирал слишком много энергии.

— Не бегай, — ровный голос Трэйхо догнал меня у стены. — Танцуй. Экономь движение. Каждый твой шаг должен иметь смысл.

«Танцуй»? Ага, мать твою, сейчас, только фрак сменю. Единственные танцы, которые знал — это пляска святого Титта, когда тебе отбивают почки дубинками. Но я попытался врубиться в его метафору. Хватит дергаться, как паралитик. Я сменил широкие прыжки на мелкую, крысиную суету на полусогнутых. Двигался так, будто под ногами не маты, а раскаленная крыша крематория.