Сквозь Мглу

Мне показалось, или мой позвоночник и впрямь стал на миллиметр, на один сучий миллиметр, прямее? Сон, конечно, не шел. Как уснуть, когда знаешь, что собственный скелет слушает радиопередачу из бездны? Я с силой сжал и разжал пальцы, слушая щелчки собственных суставов. Тело слушалось, но внутри, под слоем мяса, всё ещё тлел этот проклятый, чужой резонанс.

Утро. Холодный пол остудил горячие ступни и мысли. Нужно было зацепиться за реальность, за что-то простое и настоящее. Еда. Тепло. Человеческие голоса. Выйдя в общий зал таверны, я с жадностью вдохнул утренний воздух. Густой, плотный, он пах жареным салом. За стойкой, протирая кружку, стояла хозяйка трактира, со своими спокойными, внимательными глазами, она была одной из немногих здесь, кто не смотрела на меня с подозрением.

— Утро, — кивнула Сив мне, не прекращая своего занятия.

— И тебе, — кивнул ей в ответ, усаживаясь за самый дальний столик в углу.

Через пару минут на столе дымилась яичница, лежал кусок грубого хлеба и исходила паром кружка горького пойла. Ел жадно, почти не жуя. Тяжелая, жирная пища приятно набивала желудок, вытесняя липкие ночные образы — каждый кусок и глоток были своего рода мелким бунтом против подступающего безумия.

Когда тарелка опустела, я отодвинул ее в сторону, тупо уставившись в мутную жижу на дне кружки. В голове все еще гудело гнетущее эхо. Навалившиеся во сне кошмары никак не отпускали, удерживая сознание мертвой хваткой.

Внезапно упавшая на стол тень перекрыла тусклый свет лампы. Рефлексы сработали на опережение. Мышцы мгновенно подобрались, а ладонь сама нырнула под столешницу, нащупывая рукоять спрятанного ножа. Но угрозы не последовало. Вместо нее раздался насмешливый женский голос:

— Еще этой помои принести? Или сразу отравы?

Не смотря в глаза просто качнул подбородком. — Уйди…

Девушка не ушла. Наоборот, наглая тень стала гуще — она оперлась бедром о край моего стола. До меня долетел запах мыла, пота и печеных яблок. Слишком человеческий запах.

— Третий день тут место просиживаешь, — она говорила с ленцой, явно скучая. — Уж спорить начали с девчонками, немой ты или просто пришибленный.

Я медленно, с неохотой поднял на неё глаза. Рыжая. Молодая, может, на год-два старше меня. Из-под косынки выбиваются растрепанные пряди, на переносице веснушки, а верхняя пуговица на рубахе расстегнута чуть ниже, чем требуют приличия.

— И кто выиграл?

Она хмыкнула, довольная, что добилась реакции. — Пока никто. Но ты говоришь, уже прогресс.

Ее взгляд бесцеремонно скользнул по моим плечам, задержался на руках, покрытых шрамами, и вернулся к лицу. Раньше на меня так смотрели стражники, прикидывая, куда лучше ударить. Теперь в глазах напротив читалось другое. Голод. Но не тот, что утоляют едой.

— Ты не похож на местных, — протянула она, накручивая прядь волос на палец. Жест был таким наигранным, что меня едва не передернуло. — Слишком… напряженный. И смотришь так, будто ждешь удара в спину. У кого проблемы с законом, те обычно сидят в темных углах, а ты на виду. Значит, не трус.

Мой мозг, привыкший искать подвох, сейчас буксовал. Она не пыталась украсть мой кошель. Она не высматривала оружие. Она просто… клеилась.

Нормальный парень на моем месте, наверное, улыбнулся бы. Заказал ей выпивку. Может, попытался бы затащить в постель, чтобы забыться. Она была симпатичной — в том простом, грубом смысле, который понятен любому парню.

Но я не чувствовал ничего, кроме глухого раздражения. Ее румянец, ее живое тепло, этот запах яблок — все это казалось пресным. Картонным. Особенно по сравнению с тем сумасбродным, темным электричеством, которое прошибало меня рядом с Рэмилией.

— Я Мила, — она вдруг наклонилась ближе, нарушая личное пространство. — Если вдруг решишь, что тебе нужна компания поинтереснее, чем пустая кружка… я заканчиваю в шесть.

Решил опустить глаза, лишь бы не смотреть на её приоткрытые губы. Взгляд уперся в рюкзак, стоящий у ножки стола. На боковом кармане чернел свежий, идеально ровный шов. Это Мила зашила его. И сейчас, глядя на этот чертов шов, я почувствовал укол совести. Долги, даже такие мелкие и навязанные, тяготили. Нужно было уравнять счет.

— Рюкзак, — буркнул я, не поднимая головы.

Мила моргнула, сбитая с толку резкой сменой темы. — А? Что?

— Грёбаный шов… На моем рюкзаке. — Слова давались с трудом, будто жевал прошлогодние сухари. — Держится крепко.

Она на секунду растерялась, потом уголки её губ дрогнули в полуулыбке — уже не хищной, а какой-то простой, домашней. — Там дратва, а не обычная нитка. Отец учил узлы вязать.

Повисла пауза. Самый сложный момент. Набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду. — Спасибо. Что заштопала.

Это прозвучало сухо, почти враждебно, но я хотя бы это произнес. Мила кивнула, принимая мою корявую благодарность. Видимо, она поняла, что большего от меня не добиться.

— …Вэйкор, — наконец добавил я, ставя точку в этом нелепом разговоре.

— Вэйкор, — она перекатала имя на языке. — Звучит колюче. Тебе подходит.

Мила еще секунду ждала чего-то — ответного комплимента или продолжения беседы. Не дождавшись, фыркнула, потеряв часть запала, и оттолкнулась от стола.

— Ладно, Вэйкор. Сиди, кисни.

Подмигнув — быстро и как-то механически — она развернулась и, нарочито виляя бедрами, пошла к стойке. Я смотрел ей в спину, остро ощущая пропасть между нами. Мила жила в простом мире, где беды измерялись остывшим супом и разбитой посудой. Мой же мир прямо сейчас перекраивал собственные кости.

Я потер лицо ладонями, пытаясь стереть остатки сонливости. Какого чёрта со мной происходит? Девка сама вешается на шею, а меня тошнит от одной мысли о близости с ней. Слишком просто. Слишком… нормально.

Пора было свинчиваться. Выставить кого-нибудь пожирнее, навести суету на улицах или проведать Инеж — короче, занять руки делом. Любая движуха годилась, лишь бы собственная голова перестала жрать меня изнутри.

Дверь скрипнула. Я просочился в щель и тут же прикрыл ее спиной. Духота, как в старой обувной коробке.

Инеж распласталась на простой кровати, больше похожей на топчан, уставившись в потолок. На ее лице застыло выражение смертельной скуки — тот самый взгляд, который появляется, когда ты заперт и единственное развлечение — наблюдать, как дохнет муха.

Книга в моей руке казалась неуместной. Зачем вообще ее стащил? Наверное, потому что не мог больше видеть этот взгляд.