Сквозь Мглу

Фальшивые имена (Часть 1)

Сон. Он вернул меня на место крушения, в мой искореженный гроб из металла. Ночь. Тишина, густая, как смола. Идеальная, чтобы сдохнуть.

А потом тишину сожрали.

Началось с ощущения в кишках. Низкий, мерзкий гул, который полз по земле, заставляя дрожать стальные обломки. Как инфразвук — дрянь, от которой звери сходят с ума.

Сначала это было просто… вибрация. Как будто лежишь на работающем двигателе. Но она ввинчивалась глубже. В ребра. В череп. В позвоночник. Она превратила мой скелет в грёбаный камертон, настроенный на частоту преисподней. Вибрация стала зудом. Глубинным, нестерпимым, прямо в костном мозге. А потом я услышал тихий, тошнотворный скрежет. Звук, который шел изнутри меня.

Мои кости. Они поползли под кожей.

Это не боль. Боль — это честно. А это мать твою — оскорбление. Фундаментальная, блевотная неправильность, от которой мозг воет, не находя слов. Мой собственный скелет, мой каркас, начал жить своей жизнью. Тихий, влажный хруст, будто кто-то медленно ломает сырую курицу. Это были мои ребра. Они ползли, смещаясь на миллиметры, скрежеща по хрящам.

А потом позвоночник. Щелк. Щелк. Щелк. Один за другим, от копчика до черепа, мои позвонки вставали в идеально ровную, противоестественную линию. Услышал, как внутри меня натягиваются, рвутся мышцы и сухожилия, как лопаются сосуды.

Я попытался заорать. Выблевать этот ужас. Но челюсть, сведенная в каменном спазме, превратила мои зубы в кастаньеты, отбивающие безумную дробь. Мои ребра грозили проткнуть легкие изнутри. Я был заперт в собственном теле, которое методично, с садистским наслаждением, перемалывало само себя.

И тогда пришло понимание. Это не звук. Это, мать его, язык. Язык, который не нуждается в ушах. Язык, на котором говорят формой, структурой, переломанными костями. Меня настраивали!

Под невидимым давлением хребет хрустнул, как трескающийся лед, и этот перелом ощущался четкой, выжженной в нервах литерой. Пальцы тут же скрючило, выламывая суставы в продолжение страшной каллиграфии. Я стал текстом. И прочел в собственной агонии… своё имя.

Они писали на мне. Перековывали мою биологию, как кузнец перековывает краденый клинок, чтобы скрыть его происхождение. Они вбивали в мою плоть свою волю, превращая меня в… инструмент. В чёртову лютню из мяса и костей, которую терзают, чтобы она наконец зазвучала правильно.

И сквозь этот ужас, сквозь агонию перековки, пробилось ледяное прикосновение чужой воли, зовущее прочь.

— Вэйкор! Проснись!

Этот голос. Рэм? Он был якорем в бушующем океане боли и безумия. Я рванулся навстречу реальности, жадно глотая затхлый воздух комнаты. Мир плыл, смазываясь в маслянистые пятна. Голова дернулась сама собой, стряхивая фантомную вибрацию в костях, пока зрение наконец не обрело резкость.

— Очнулся? — Её голос прорезал муть в голове лучше нашатыря. Рэмилия сидела у кровати и наблюдала.

— Да, черт возьми, — я провел ладонью по лицу, чувствуя липкий пот. — Снова побывал в аду. В этот раз была новая программа развлечений. Что… ты здесь делаешь?

— Изучаю, — буднично обронила Рэм. — Мне нужен был первоисточник.

Её невозмутимость взбесила меня мгновенно. Я едва не выплюнул легкие от ужаса, а она смотрит так, будто выбирает, какую вилку взять для рыбы.

— И как успехи, мать твою? Уже написала диссертацию на тему моего безумия, или мне побиться башкой об стену для полноты картины?

Проигнорировав колкость, она указала на прикроватный столик. Там, среди моих вещей, лежал странный, незнакомый прибор — причудливый гибрид компаса и барометра из латуни, стекла и черного пластика с россыпью тумблеров.

— Это субгармонический осциллятор. Прибор, который улавливает фоновые резонансные колебания Ксенолита. Обычно он показывает ровный, низкий фон, как далекий гул моря. Но несколько минут назад он сошел с ума.

Рэмилия подалась вперед, и в глубине ее рубиновых глаз я увидел нечто, похожее на тревогу.

— Произошел всплеск. Мощный, узконаправленный импульс. И эпицентром был ты. Ксенолит никогда не молчит, — продолжила Рэм. — Он постоянно транслирует сигнал. Не звук, не мысли… скорее, структурный код. Для большинства живых существ это просто белый шум, который мозг отсеивает, чтобы не расплавиться. Мы называем это «Фоном». Но ты каким-то образом подстраиваешься под него.

— Что значит подстраиваюсь?

— Резонируешь, — поправила Рэмилия. — Твой кошмар — это не игра воображения. Это попытка твоего организма интерпретировать данные. Калибровка. Твое тело на клеточном уровне пыталось выполнить команду, которую посылал Ксенолит. Попытка физически соответствовать сигналу.

Слово «калибровка» ударило, как пощечина. Ощущение «правильности» той боли во сне теперь казалось еще более чудовищным.

— Отец подозревал, что такое возможно, — задумчиво произнесла она, глядя сквозь меня. — Он называет это «эффектом живой антенны». Но одно дело — теория, и совсем другое — видеть, как чья-то плоть пытается переписать себя под диктовку этой структуры.

— Зачем?

Рэм откинулась на спинку стула, и маска спокойствия вернулась на место, скрыв секундную растерянность.

— Дельный вопрос. Ксенолит вещает веками. Почему именно сейчас? И почему ответил ты? — Она коснулась стекла прибора изящным пальцем. Стрелка наконец замерла. — Я пока не знаю ответов.

Наступила осязаемая тишина. Пережитый кошмар схлынул, оставив после себя лишь липкий пот и ноющую боль в мышцах. И внезапно меня накрыло удушливое осознание собственной наготы. Я лежал перед ней — разбитый, мокрый, практически голый, Рэм же стояла надо мной как ни в чем не бывало.

Это было странное, незнакомое мне чувство. Я привык к боли, привык к грязи, но сейчас, под её изучающим взором, моя человеческая природа казалась чем-то постыдным. Медленно, стараясь не делать резких движений, подтянул сбившееся одеяло, прикрывая тело.

— Тебе лучше уйти, — прохрипел, не глядя ей в глаза. Мой голос дрогнул, и я возненавидел себя за это. — Мне нужно… прийти в себя.

Рэм молчала. Её взгляд скользил по моим шрамам, задержался на сжатых пальцах. Кажется, она уловила эту перемену в воздухе, от чего становилось еще более не по себе.

— Востанавливайся, — наконец произнесла она ровным тоном.

Не было ни прощаний, ни хлопка двери. Когда поднял глаза, комната была пуста.

Я сел, судорожно ощупывая себя. Все было на месте. Но…