Сквозь Мглу

Внутри меня, где ещё вчера плясали тени и чудилось, что рассудок машет мне ручкой, вдруг проклюнулся злобный, голодный азарт. После всей этой ментальной блевотины, от которых кровь стыла в жилах, и унизительной роли «шестёрки» в чужих, непонятных играх — предстоящее дело казалось глотком свежего воздуха. Там, в городе, меня ждал понятный риск: украл, убежал или сдох. Подо мной стучали колеса, и этот ритм выбивал дурь из башки лучше любого лекаря.

Ветер дул в лицо, принося с собой запахи, которые были знакомы, но в совершенно ином масштабе. Вонь угольного дыма была гуще, запах раскаленного металла — острее, а к ним примешивался едкий, химический запах, от которого першило в горле. Первые признаки города-гиганта появились в виде шлаковых гор, высоких, как холмы, и гигантских трубопроводов, что змеились по земле, пульсируя от давления пара внутри.

Куртова считался большим, портовым городом. Двести тысяч душ, копошащихся в собственном дерьме, вечно спешащих, кричащих, торгующих. Теперь стало ясно: Мой мир был всего лишь грязным задним двором. А я только перелез через забор.

Поезд нырнул в ущелье, вырезанное не природой, а человеком. По обе стороны от путей начали расти стены. Сначала это были просто заборы из ржавого железа, потом — задворки цехов, размером с целый квартал моего родного города. Из их окон-бойниц вырывались снопы искр и клубы пара. Затем цеха сменились колоссальными фабриками, каждая — как отдельная крепость, увенчанная десятками дымящих труб, что царапали свинцовое небо.

Здесь мир был многослойным. Наш поезд мчался по нижнему ярусу, в полумраке, отбрасываемом верхними конструкциями. А над нами, на высоте десятков метров, по ажурным стальным мостам грохотали другие поезда. Еще выше виднелись подвесные пешеходные переходы, забитые снующими фигурками людей и автомобильные магистрали. Пневматические трубы, толщиной с вековое дерево, оплетали здания, как плющ, и по ним с глухим шипением проносились контейнеры. Подшпилье жило и дышало, как исполинский механизм, по чьим стальным венам бесконечным потоком неслись люди — жалкие кровяные тельца, питающие его нутро.

И все это время не понятно как, но я чувствовал Её. Аксис Этерна. Вместо сталкерского любопытства или жажды приключений мною овладела беззвучная песнь. Она тянула за невидимые струны внутри. Чем ближе я был, тем отчётливее ощущал этот зов. Сначала эта штука была просто огромным штрихом на горизонте, шпилем, протыкающей вечную облачность. Но чем глубже поезд забирался в сердце Подшпилья, тем больше она становилась. И тем сильнее было ощущение, что это всё — чужое.

Когда поезд выехал на открытый виадук, и она предстала во всей своей невозможной славе, на мгновение перехватило дыхание. Такое невозможно построить.

Возвышаясь над городом, структура казалась вырезанной из другой реальности. Материал — не металл и не камень — был иссиня-черным и гладким. Он парадоксальным образом отражал свет и одновременно впитывал его, словно черная дыра. Цельная поверхность плит устремлялась ввысь, исчезая в собственноручно порожденных облаках. От местной геометрии мутило. Вместо привычного цилиндра или шпиля глаз натыкался на странный, «живой» изгиб, подчиненный неевклидовым законам. Долгий взгляд на этот объект казалось, грозил безумием — настолько чуждой была его форма.

Весь город-гигант, со всеми его заводами, поездами и миллионами людей, казался лишь замысловатой, шумной ракушкой, выросшей у подножия чего-то неизмеримо более древнего и значимого. Люди построили Подшпилье, глядя на Шпиль. Они пытались подражать ее величию своей сталью и паром, но создали лишь суетливый муравейник рядом с Ксенолитом.

Я, Вэйкор, смотрел на нее, снова почувствовав себя не просто маленьким, а какой-то пылинкой, каплей в океане. Созерцая Аксис Этерна перед собой, чувствовал что — она причина всего происходящего в этом мире. Альфа и Омега.

Прыжок с транспортной платформы на крышу цеха был рискованным, но выверенным. Приземление отдалось болью в лодыжках — проигнорировал её. Несколько секунд, прижавшись к вентиляционной трубе, изучающе осматривался, сопоставляя уродливый, индустриальный пейзаж с картой, зажатой в ладони. Внизу раскинулся Промышленный район — грязное, стучащее сердце этого мегаполиса.

Скрываться здесь было невозможно. Узкие улочки между гигантскими цехами кишели работягами, над головой с шипением проносились грузовые платформы, а воздух был густым и едким. Любой, кто крадется здесь по стеночке, — либо вор, либо псих. И в обоих случаях привлечёт к себе много внимания. Значит, меняем тактику.

Я спустился по пожарной лестнице в гущу толпы. Моя одежда, грязноватая и уже повидавшая виды, здесь была нормальным камуфляжем. Сунул карту в карман, запомнив первые несколько поворотов. Главное — походка. Тяжелая и быстрая, чуть сутулая походка человека, который отпахал двенадцать часов и думает только о кружке дешевого пива и койке. Голову вниз, но глаза сканируют все вокруг.

Первый же перекресток. Навстречу движется бригада литейщиков — огромные, потные мужики, от которых пышет жаром. Я пошел прямо на них, и в последний момент, когда мы должны были столкнуться, буркнул себе под нос какую-то чушь и просто просочился между ними.

Завернув за угол, притворился, что поправляю ботинок, и украдкой сверился с картой. «Паровой Коллектор-217». Гигантская, обвитая трубами башня, извергающая клубы пара. Она была ориентиром.

Путь лежал мимо открытых ворот цехов, из которых доносился оглушающий грохот прессов, визг пил и рев плавильных печей. Воздух вибрировал. Один раз мне пришлось переждать, пока дорогу перегородил громадный шагающий погрузчик, похожий на бронированного краба. Я встал рядом с другими работягами, безразлично уставившись на его лязгающие ноги.

Наконец, достиг нужного места. За Паровым Коллектором, в грязном тупике, заваленном ржавыми бочками, пряталась глухая стена. На ней — едва заметный, выцветший символ, отмеченный на карте: профиль поршня со скрещенными гаечными ключами старого образца. Вход в тех-туннель.

Я свернул в тупик, будто шел по нужде, и, выждав момент, скользнул за бочки. Решетка поддалась с тихим, жалобным скрипом. За ней меня встретила плотная темнота, пахнущая сыростью и стоячей водой.

Шум и гам промышленного мира остались снаружи, отрезанные толщей бетона. Теперь моим единственным спутником было эхо собственных шагов. Один смрад сменился другим.