Страница 41 из 72
Весь следующий день прошел как в тумане. Тело колотил озноб — не тот бодрящий холод портовых ветров, а липкая, гнилая трясучка. Пришлось забиться в угол таверны, натянуть капюшон и пытаться согреться местным пойлом. Хозяйка Сивель называла это лекарством, но на вкус жижа больше напоминала растворитель для краски.
Напротив, развалясь на скамье, притих Паркон. Он не пил, лишь медленно вращал в руках свой стакан, его взгляд, тяжелый и неподвижный, был прикован к соседнему столу. Там разыгрывалась классическая трагедия. Четверка лесорубов играла в кости. Трое — матерые шкафы с лицами, на которых можно колоть дрова. Четвертый — совсем пацан, зеленый, с честными глазами. И этот пацан проигрывал всё подчистую. Его стопка зубцов таяла на глазах.
Я смотрел расфокусированным взглядом, как учил Сайлар. «Не следи только за руками, следи за ритмом». Ушло на это чуть больше минуты.
Красная Рубаха — заводила — был неплох. Для деревни… Каждый раз, когда внимание стола уходило на бросок лоха, его правая рука делала едва заметное движение к поясу. Сброс. Подмена. Слишком плавно. Слишком привычно. Он подменял кости. Ставлю пару гешей на то, что у него в кармане лежит заготовленный дубль-шестерка.
Парень снова проиграл. Его лицо исказилось от досады и непонимания. Мы встретились с ним взглядом, и я едва заметно кивнул на рукав шулера: «Смотри, идиот».
Он не понял. Уставился на меня как баран.
— Твою мать, — прошипел я, прикрыв рот кулаком в приступе кашля. — Паркон. Тот, в красном. Правая рука. Подменяет кости на дубль.
Старик даже не повернул голову в мою сторону. Он отхлебнул пойла, поставил стакан со стуком, перекрывшим гомон.
— Эй, Красная Рубаха.
Здоровяк обернулся, на лице — ленивая угроза.
— Следующую кость кинь левой, — голос Паркона был спокойным, но в нем лязгнул металл. — А то в правой у тебя сейчас появятся лишние отверстия.
В таверне повисла тишина. Лесоруб открыл было рот, чтобы огрызнуться, но встретился взглядом с Парконом а потом перевёл взор на его протезированную руку. Ухмылка тут же сползла с его рожи. Он молча швырнул монеты на стол и, махнув своим, поспешил к выходу.
Спасенный паренек подскочил к нам, бормоча благодарности.
— Не мне, — Паркон отмахнулся, не глядя на него. Кивнул на меня. — Вон, доходяге спасибо скажи. У него глаз наметан на дерьмо…
Парень что-то пробормотал и в смущении ретировался.
Я спрятал кривую ухмылку на дне кружки, делая большой глоток. Горячая волна прокатилась по телу, и дело было сейчас не в лихорадке. «Глаз наметан на дерьмо». Вроде бы и похвалил за сорванную кражу, но было понятно, что старик зашил в эту фразу двойное дно. Ублюдский намек на то, что я не только вижу неприятности за версту, но и сам генерирую их в промышленных масштабах. Уел, старый черт.
Паркон знал, кто я. Знал, в какую грязь вляпался. Но он всё ещё прикрывал мою спину. И это было… странно.
Чтобы не сходить с ума от озноба и тяжелых мыслей, было решено переключить внимание на единственную вещь на столе, которая раздражала меня даже больше, чем собственная слабость. Это была «Пепельница-хрумка» — дешевая заводная безделушка. Механическая жаба из латуни и жести должна была проглатывать сбрасываемый пепел и окурки и прессовать его в брикеты, но пружина заела. Жаба издавала мерзкий, аритмичный скрежет: «клик-клац… вжжж… клик». Этот сбитый ритм для моего воспаленного слуха был как песок в суставах. Невыносимо.
Руки сделали всё сами: левой придерживал кружку, а пальцы правой, спрятанные под столом, выудили отмычку-щуп с запястья. Одно легкое касание, чтобы найти стопорный штифт. Второе — надавить на окислившуюся шестеренку. Я чувствовал вибрацию металла подушечками пальцев так отчетливо, будто сам стал частью этой грошовой конструкции. Лихорадка обострила чувствительность до предела.
Раздался сухой, довольный щелчок. Жаба дернулась, бесшумно открыла пасть и, наконец, втянула горку табачного пепла, спрессовав его в идеальный серый кубик. Выдохнув, я почувствовал странное, почти наркотическое удовлетворение. В мире, который катился в бездну, мне удалось починить хотя бы этот крошечный, никому не нужный кусок вселенной. Хаос отступил. Ровно на одну латунную жабу.
Едва разобрался с жабой, как мой воспаленный мозг начал сверлить новый звук. Тонкий, вибрирующий писк. Сс-с-и-и-и…
Он ввинчивался в правое ухо, резонируя с пульсирующей болью в виске, словно кто-то водил иглой по стеклу. Я поморщился, пытаясь найти источник.
Звук шел от барной стойки. Там хозяйка Сивель, обычно невозмутимая, нервно теребила передник. Напротив неё, разложив на дубовой столешнице внушительный набор блестящих инструментов, стоял лысеющий тип в комбинезоне. Он тыкал жирным пальцем в латунную трубу пневмопочты по которой заказы с кухни отправлялись на верхние этажи.
— Говорю вам, мадам, это мембрана компрессора, — бубнил ремонтник тоном врача, сообщающего смертельный диагноз. — Слышите свист? Это воздух уходит в холостую. Давления нет и оно будет постоянно скакать. Капсулы застревают. Придется менять весь нагнетающий блок. Семьсот зубцов, и это я еще по-соседски считаю.
Сивель побледнела.
— Семьсот? Гарис, побойся Орфина! Может, просто прокладка?
— Прокладка? — ремонтник картинно оскорбился, небрежно опираясь бедром о нижний кожух трубы, уходящей в пол. — Мадам, я тридцать лет в деле. Если говорю блок, значит блок. Или платите, или таскайте подносы на третий этаж по лестнице, пока у вас ноги не отвалятся.
Писк становился невыносимым. Он зудел, как комар размером с дирижабль. Веки опустились в попытке абстрагироваться, но профессиональная привычка взяла свое. Слух сам начал жадно впитывать звуки.
В Куртова, когда мы вскрывали сейфы с вакуумными замками, умение слышать сквозняк дорогого стоило. Свист был слишком чистым для рваной мембраны. Мембрана хрипит и «кашляет». А это… это звучало как струя через игольное ушко.
Мой подъем сопровождался сдавленным кряхтением. На вопросительный взгляд Паркона последовала лишь небрежная отмашка — мол, до ветру. Ноги оставались ватными, пол качался, но злость на проклятый писк гнала вперед.
Путь к стойке был проделан с нарочитой, преувеличенной шаткостью, чтобы сойти за местного пьянчугу. Уловка сработала: ремонтник, увлеченный запугиванием Сивеллы, даже не удостоил подошедшего взглядом. Он стоял вальяжно, по-хозяйски, прижавшись бедром к сервисному лючку трубы.