Страница 71 из 143
Заправлял всем этим угрюмым сословием старший фейерверкер Федорченко — мужик саженного роста, размашистый в кости, на котором казенный мундир трещал в лопатках, а в огромные лапищи намертво въелись нагар и оружейный деготь. В крепости он слыл самым языкастым унтером, чей злой, зычный мат не раз долетал до самой комендатуры. Федорченко слов не выбирал, костил рекрутов и интендантов последней бранью, и даже сейчас, молча шагая между лафетами, он то и дело дергал своими усами — уже подернутыми сединой, но въедливо прожженными пушечной рыжиной и едкой махоркой. В этом нервном, привычном движении сквозило такое красноречивое, вечное недовольство, словно унтер ежесекундно готов был взорваться новой громовой руганью. Но при всей своей желчности Федорченко оставался мужиком насквозь надежным: дело свое пушкарское он знал до слепоты, и ермоловские единороги слушались его баса лучше, чем уставных команд.
Дмитрий, уже в седле своей мохноногой кабардинки, объезжал строй. Его взгляд, цепкий и внимательный, скользил по лицам солдат — старых и новых, опытных и неопытных. Он видел их страх. Видел их решимость. И знал: они пойдут за ним. Куда угодно. Хоть в ад.
Перед тем как дать сигнал к выступлению, он спешился и направился к обозной телеге, где, закутанная в тулупчик, стояла Айшат. Рядом с ней, сложив руки на груди, возвышалась Глафира. Ее лицо, обычно румяное и оживленное, сегодня было встревоженным.
— Ну, майор, — произнесла она, и в ее голосе не было привычной ворчливости, — опять в пекло лезешь. Смотри у меня. Возвращайся. А то девчонка тут без тебя изведется.
Айшат смотрела на Дмитрия своими огромными, темными глазами. Она ничего не сказала, но Дмитрий и без слов понимал, что творится в ее душе.
— Я вернусь, — сказал он по-чеченски, присев перед ней на одно колено, чтобы оказаться вровень с ее лицом, и заглядывая под полог персидского платочка, что ей подарил Григорий Гречишкин. — Обещаю. А ты слушайся Глафиру. И учи русский язык. Он тебе пригодится.
Айшат чуть заметно кивнула. Потом, неожиданно для всех, она сделала робкий шаг вперед и, обняв Дмитрия за шею тонкими детскими руками, поцеловала его в колючую от щетины щеку. Это было так неожиданно, так трогательно, что даже суровая Глафира смахнула слезу. Дмитрий, сам не свой от этого детского жеста, на мгновение замер. Потом он медленно поднялся с колена, расплываясь в мягкой, отцовской улыбке, и бережно провел большой, заскорузлой от походной жизни ладонью по ее макушке, после чего развернулся и решительно направился к строю.
— Рота! — гаркнул майор, и его голос, усиленный туманом, разнесся над плацем. — Выступаем! На Автуры! С Богом!
Колонна пришла в движение. Заскрипели колеса обозных телег, зазвенело оружие, зачавкала под сотнями сапог жидкая февральская грязь. Ворота крепости медленно, со скрипом, распахнулись, и строй, вытекая за стены, растворился в серой пелене тумана. Впереди был долгий путь. Впереди был аул Автуры. Впереди была кавказская смерть.