Страница 44 из 143
Он смотрел на Айшат и думал о том, что эта война — как сорвавшийся с гор безжалостный селевой поток, который без разбора волочет в пропасть всех: русских и чеченцев, солдат и мирных, взрослых и детей. И никто не может остановить этот поток. Даже капитан Волков-Апостол. Даже есаул Лука Тимофеевич. Даже сам генерал Ермолов.
А где-то на краю лагеря, у погасшего костра, стоял штабс-капитан Гвоздев. Он смотрел в темноту, туда, где угадывались силуэты гор. Под густым навесом козырька в его неподвижном лице, холодном и отрешенном, не было ни тени чувств — лишь безмолвная маска. Он тоже слышал о найденной девочке. И где-то глубоко внутри, под толщей льда и пепла, в офицере вскрылась рана, омертвевшая два года назад, когда в Тифлисе горцы отобрали у него все, что он любил и ценил.
Гвоздев вспомнил своих дочерей. Машеньку и Катеньку. Вспомнил их смех, их светлые косички, их маленькие ручки, что тянулись к нему, когда он возвращался со службы. И, вспомнив, сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони до крови. Но штабс-капитан ничего не сказал. Он только суше, чем обычно, скомандовал подъем и, запахнув шинель, зашагал прочь от костра.
А Айшат, закутанная в два тулупа и укрытая буркой, закрыла глаза и провалилась в сон — тяжелый, без сновидений, но живительный. И Глафира, сидевшая рядом и охранявшая ее покой, тихо, едва слышно, напевала колыбельную, которую когда-то пела своему Ванюше:
Спи, дитятко, усни…
Сладкий сон тебя возьми…
Я тебя укрою, обниму…
Никому тебя не отниму…
И над мертвым аулом, над заснеженными горами, над колонной людей, что шла дорогой войны, плыла эта простая, безыскусная песня — как молитва. Как обещание. Как надежда на то, что даже в самом сердце тьмы может зажечься крошечный, дрожащий огонек.