Страница 42 из 143
Маленькая чеченка не шевельнулась. Только глаза, огромные и темные, следили за каждым его движением.
— Ты понимаешь меня? — продолжал Дмитрий, стараясь говорить как можно мягче. — Ты откуда? Где твои родные?
Молчание. Потом — едва слышный, сорванный шепот:
— Убили…
Дмитрий сглотнул. Этот короткий ответ, произнесенный детским, надтреснутым голосом, ударил его сильнее, чем удар пули.
— Кто? — спросил он. — Кто убил?
Девочка подняла на него глаза. И в этих глазах, полных слез и ужаса, Дмитрий вдруг прочитал ответ раньше, чем она его произнесла.
— Русские… — прошептала чеченка. — Они пришли утром… в наш аул… мама велела мне бежать… я бежала… а когда вернулась… она лежала… и кровь…
Сирота не договорила. Ее голос сорвался, и она уткнулась лицом в колени, вздрагивая всем телом, но не издавая ни звука. Тихие, беззвучные слезы текли по ее грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Дмитрий замер. Его рука, протянутая к девочке, дрогнула и опустилась. Он медленно поднялся во весь рост и смотрел на этого ребенка — на эту маленькую чеченку, что пряталась в руинах сожженного аула, перемазанная кровью своей матери, — и чувствовал, как внутри него поднимается то, чего он не испытывал уже давно. Не жалость. Не гнев. А что-то гораздо более страшное. Что-то, от чего хотелось выть на луну, как волку.
«Русские». Это слово из уст ребенка звучало как приговор. И он, Дмитрий Волков-Апостол, капитан русской армии, был одним из этих «русских». Командир говорил на том же языке, выполнял те же приказы, некогда носил ту же форму. И где-то там, в соседнем ауле, такие же, как он, русские солдаты убили мать этой девочки. Может быть, это были казаки из соседней сотни. Может быть — пехотинцы из другого полка. Дмитрий не знал. Но от этого было не легче.
Лука Тимофеевич, все это время молча стоявший рядом, вдруг крякнул, убрал шашку в ножны и, стянув с плеч свою тяжелую бурку, шагнул к девочке. Та дернулась, вжалась в камни, но казак, не делая резких движений, просто накинул бурку ей на плечи, укутав с головой.
— На вот, грейся, — проворчал старый донец. — И не дрожи. Никто тебя тут ноне не тронет. Я — Лука. А это — Дмитрий.
Сирота не ответила, но перестала дрожать. Теплая, тяжелая овчина, пропахшая табаком и конским потом, укрыла ее от холода, и от этого неожиданного, грубого жеста у Дмитрия вдруг защипало в глазах.
— Ее нельзя здесь оставлять, — глухо сказал капитан, обращаясь к есаулу. — Она умрет. Замерзнет или с голоду помрет. А то и звери…
— Знаю, — кивнул Лука. — Заберем с собой. В обозе Глафира есть. Она баба добрая, хоть и орет, как базарная торговка. Присмотрит за девчонкой.
— А потом? — спросил Дмитрий.
Лука пожал плечами.
— А потом — видно будет. До Грозной довезем. А там — может, в монастырь какой определим. Или в сиротский дом. Не впервой.
Дмитрий кивнул и, снова присев на корточки, заглянул в глаза девочке.
— Как тебя зовут? — спросил он.
Маленькая сирота молчала долго, потом едва слышно прошептала:
— Айшат…
— Айшат, — мягко повторил Дмитрий. — Красивое имя. Послушай меня, Айшат. Мы не сделаем тебе плохо. Мы заберем тебя с собой. Там, у нас, есть женщина. Ее зовут Глафира. Она даст тебе поесть и согреет. А потом мы подумаем, куда тебя отвезти. Хорошо?
Чеченка ничего не ответила. Она только смотрела на него — все тем же загнанным, недоверчивым взглядом. Но сопротивление в ее глазах угасло. У нее просто не осталось сил сопротивляться. Дмитрий, не спрашивая больше, поднялся, снял с себя бурку и, оставшись в одной черкеске, набросил ее поверх бурки Луки. Потом, наклонившись, подхватил маленькую девочку на руки. Она была легкой, как пушинка, и от этого ему стало еще горше. Капитан прижал ее к груди и, чувствуя, как ее сердце бьется часто-часто, словно у пойманной птахи, понес ее к лагерю. Лука шел рядом, и его обветренное лицо было отрешенным и задумчивым.
— Волк, — сказал есаул негромко, когда они проходили мимо догорающего костра. — А ты понимаешь, что мы делаем? Ведь эта девчонка — она ж теперь наша. Мы за нее в ответе.
— Понимаю, — ответил Дмитрий.
— И еще понимаешь, что ежели кто из штабных прознает, что мы подобранную чеченку с собой таскаем, — усы казака дернулись, — У нас будут большие неприятности?
— Понимаю, — повторил Дмитрий. — Но мне плевать.
Лука помолчал, потом вдруг хмыкнул и, похлопав капитана по плечу, произнес:
— Добре. Вот за это я тебя, Волк, и уважаю.
Они вошли в лагерь. Часовой, что стоял у входа, выпучил глаза, увидев капитана с ребенком на руках, но, наткнувшись на тяжелый взгляд Волка, смолчал. Дмитрий прошел к обозной телеге, где, завернувшись в тулуп и похрапывая, спала Глафира.
— Глафира, — окликнул ее капитан негромко, но настойчиво. — Проснись.
Маркитантка всхрапнула, дернулась и, открыв глаза, уставилась на Дмитрия.
— Чего тебе, твоя милость? — пробормотала она, еще не совсем проснувшись. — Если табак, то весь вышел… завтра будет…
— Не табак, — перебил ее Дмитрий. — Вот, Глафира, я тебе дочку принес.
И капитан Волков-Апостол протянул ей девочку.
Глафира, еще мгновение назад пребывавшая в блаженном полусне, при словах Дмитрия села на своей телеге так резво, словно и не спала вовсе. Ее широкое, румяное с мороза лицо, еще хранившее следы подушки, вытянулось от изумления, а глаза, маленькие и цепкие, уставились на сверток из двух бурок, что капитан держал на руках.
— Какую еще дочку? — начала было Глафира своим обычным, сварливым тоном, но, увидев выглянувшее из-под овчины детское личико, осеклась. — Свят, свят… Да это ж дите! Настоящее дите! Откуда?!
— Из аула, — коротко ответил Дмитрий. — Вернее, из того, что от аула осталось. Мы с Лукой нашли ее в развалинах. Пряталась. Мать убили. Сама — ни жива, ни мертва.
Глафира, не говоря больше ни слова, протянула руки и приняла девочку. Движения ее, всегда резкие и порывистые, теперь стали удивительно мягкими, осторожными — так, словно она брала не ребенка, а хрупкую драгоценность, что могла рассыпаться от неловкого прикосновения.
— Господи Иисусе, — пробормотала Глафира, вглядываясь в лицо Айшат. — Да она ж ледяная вся! И худая — кожа да кости. Когда ж ты ела-то в последний раз, пичужка?