Страница 111 из 143
— А чаво турок? Отпустили мы его. Он нам за табак карту дал, где ихние склады. Хороший был турок. Жаль только, что карта враньем оказалась. Но табак у него был знатный.
Казаки снова засмеялись. Тимоша, раскурив трубку, затянулся и закашлялся — табак и вправду был злой, крепкий, обжигающий горло до слез. Но именно эта грубая, мужская горечь была ему сейчас нужна.
— А вот скажи мне, Митяй, — подал голос Лука, вынимая трубку изо рта и приглаживая усы, — ты ноне над горцами зубы скалишь — и табак у них не такой, и бороды срамные. А ведь они, черти, рубятся так, что дай Бог каждому. Я таких отчаянных храбрецов, как в этих горах, нигде больше не видывал.
— А кто ж спорит? — Митяй стал серьезным. — Я над ними не глумлюсь, я их дюже уважаю. Они, конечно, басурмане, вера у них нехристева и адаты эти их, горские, дикие. Но воюют — будь здоров. Помнится, в ущелье под Мартаном, мы одного абрека раненого повязали. Весь иссеченный был, кровью исходил, а живым не давался. Его вчетвером ломали, а он грызся, как волк. После затих. Думали — окочурился. А он вдруг как вскинется, как выхватит у меня из-за пояса кинжал — да прямо себе в сердце! Не пожелал в плену мыкаться. Не захотел, чтоб его, как пса, связанным везли. Я тогда стоял над ним и думал: вот это дух. Вот это силища. Нам бы, казакам, такую.
— У нас своя есть, не хуже, — спокойно возразил Егорка, сверкнув серьгой. — Просто мы ее напоказ не выставляем, без нужды не бряцаем. А они — народ гордый. Они и смерть принимают, будто на праздник собираются. У них же, гутарят, в раю гурии дожидаются. Молодые, дескать, девки, лепые. Вот они страха и не ведают.
— Гурии? — переспросил Федя. — Это что за диво такое?
— Ну, девы райские, — пояснил Митяй. — Каждому правоверному, ежели он в бою сгиб, полагается аж семьдесят штук. И все как одна — писаные красавицы.
— Семьдесят?! — выпучил глаза Федька. — Это ж… это ж никаких сил не хватит!
— Ну, у них-то хватит, — хмыкнул Лука. — На то они и абреки. Люди привычные.
Казаки грохнули хохотом. Даже Егорка, что обычно был скуп на эмоции, усмехнулся в густые усы и покачал головой.
— А я вот чего мыслю, братцы, — произнес Корней и медленно оторвался от созерцания огня. Его шрамированное левое надбровье хмуро вскинулось еще выше под весом изнуряющей думы. — У них своя правда, у нашего брата — своя. Мы рубимся, потому как присягу принимали. Они — оттого что земля за ними. И те, и другие правы. Только вот беда: правда одна на всех не делится. Ее или поровну надо, или никак.
Над костром повисла тишина. Корней молча шевельнул угли длинной веткой, и пламя отозвалось треском, выстрелив вверх тонким снопом ярких искр. Они цепочкой рванулись ввысь, но быстро и беззвучно растворялись в густом, глубоком кавказском закате, что тяжело догорал над земляными валами Грозной. Казаки сидели неподвижно, не сводя глаз с угасающего огня, и в этой звенящей паузе, подкрашенной багровым маревом чужого неба, отчетливо чувствовалось, как далеко отсюда остались и Дон, и Кубань.
— Эх, братцы, — вздохнул Митяй, нарушая молчание. — Сейчас бы на Дон. В станицу бы… Там уж, чай, снег сошел. Скоро сев пойдет, бабы наши вовсю хлопочут. А мы тут… с баранами мыкаемся… Ты, Егорка, небось, тоже по своему куреню сохнешь?
— А ты за мой курень не журысь, Митяй, — мягко улыбнулся пластун, и в его голосе проступила редкая, скупая теплота. — Мой курень на самом берегу Кубани стоит. Саманный, чистенький, биленый под самую крышу. Весной там вишня в саду цветет, дивчины воду носят… Дойдем, братка. До всех дойдем, Бог даст.
— Дойдем и до Дону, и до Кубани, — подтвердил Лука Гречишкин. — Не впервой. Главное — живыми уцелеть.
— А что, Лебедев, — вдруг повернулся к Тимоше Егорка, — ты сам-то чьих будешь? Из Костромы, гутарят?
— С Костромы, — кивнул Тимоша.
— Там у вас леса, бают, густые, — вставил Митяй. — И реки рыбные. И девки красивые.
— Девки красивые, — эхом отозвался Тимоша, и в его голосе прозвучала затаенная тоска. — Только я их уже почти не помню.
— Вспомнишь, — уверенно сказал Лука. — Война отгорит — вернешься. И мы по домам разойдемся. Вот тогда и выпьем за то, чтоб внукам нашим воевать не довелось.
— А вот за это я первый выпью! — оживился Митяй и, достав из-за пазухи флягу, пустил ее по кругу.
Фляга пошла по рукам — от Митяя к Луке, от Луки к Егорке, от Егорки к Корнею, от Корнея к Феде, от Феди к Тимоше. Тот, чуть поколебавшись, сделал глоток. Водка обожгла горло, но внутри стало тепло. И от этого тепла, от этого грубого казачьего братства, от этого смеха и этих разговоров ему вдруг стало легче. Не так, как бывает после долгой болезни, — нет, до исцеления было еще далеко. Но та тяжесть, что давила на грудь все эти дни, стала чуть меньше. Чуть терпимее.
И вдруг, над костром раздалось тихое, вальяжное мурлыканье. Из-под теплого вороха наваленных у коновязи казачьих попон, лениво переставляя толстые лапы, к огню вышла трехцветная, на удивление упитанная кошка. Учуяв запах жареной баранины, она бесстрашно приблизилась к кругу и вальяжно присела прямо возле Митяя, задрав пушистый хвост трубой.
— Батюшки… — округлил глаза Тимоша, искренне удивляясь живому чуду посреди каторги Линии. — Откуда ж здесь кошка?
— Эко диковина! — зычно хохотнул Митяй, ласково оглаживая гостью своей загрубевшей ладонью. — Их тут в крепости, Лебедев, целая куча трется. Умные бестии. Крыс жрут — только хруст стоит, провиант казенный спасают. Ну и тоску нашему брату-солдату сгоняют. Ишь ты, матка, какая гладкая да жирненькая! Наела морду на ермоловских харчах, сучья дочка!
Кошка тем временем, податливо выгибая спину, потерлась пушистым боком о сапог Митяя, протяжно мяукнула и направилась прямиком к Тимоше. Она остановилась напротив мальчишки, уставившись на него смышленным, глубоким и пугающе умным взором. Тимоша робко протянул руку. Шерстка у кошки оказалась невероятно мягкой, хоть и насквозь пропиталась въедливым, тяжелым духом кавказского кордона — от нее густо несло застарелой махорочной гарью, прогорклым конским салом с уздечек и сухой, белесой пылью от известковой обмазки крепостных стен. Кошка замурлыкала еще громче, подалась навстречу ладони, а затем легко и доверчиво залезла Тимоше прямо на ноги.
Парень осторожно взял ее под мышки, приподнял слегка, заглядывая под пузо, и удивленно хмыкнул:
— Да она не просто толстуха, дядька Митяй. Она ж окотится скоро, тяжелая какая… Беременная.