Страница 107 из 143
У обозной телеги Глафиры, куда он направился, было людно. Сама маркитантка, уперев руки в необъятные бока, яростно отчитывала низенького, коренастого егеря из батальона Дмитрия. Этот конопатый недомерок, слепо косясь мутным бельмом на глазу, переминался с ноги на ногу и пытался выменять у нее флягу доброго чихиря на обычную походную лопату — казенный шанцевый инструмент, намертво залепленный засохшей сунженской грязью.
— Да ты что, огрызок недоеденный! — гремела Графира на весь двор. — Ты мне эту лопату грязную зачем суешь? Неси серебро, тогда и разговор будет! А ты явился с ржавой жестянкой! Зачем она мне? Я ею что, червей за складами копать буду или вместо сковороды на костер приспособлю?
— Ты рот-то свой бабий закрой, дура дурная! — басом заорал егерь, забавно задирая голову вверх и потрясая черенком перед ее лицом. — Ты на железо глянь, корова обозная! Это ж не просто лопата, это вещь каленая! Ею служивые в чеченских лесах такие завалы разрывали — самому Ермолову дорогу чистили! А ты мне за нее флягу зажала!
Глафира на секунду онемела, а потом шагнула вперед всей своей монументальной массой. Лицо ее налилось пунцовой яростью. Она так припечатала кулачищем по ободу телеги, что кованая ось звякнула, а конопатый недомерок аж присел, втянув голову в плечи.
— Это я-то корова, ты, харя прыщавая?! — рявкнула Глафира так, что лошади у коновязи прянули ушами. — Да ты на бабу-то голос не выставляй, утырок одноглазый! Я тебе не девка из тифлисского кабака, чтоб ты мне тут перед носом грязным железом размахивал! Небось, сам-то Ермолов твоих просек в глаза не видел! У Алексея Петровича голова умная, он для этого пехоту держит, чтоб они в грязи как кроты за бесплатно ковырялись!
Она вырвала черенок из его огрубевших пальцев, перевернула лопату и со всего размаху шлепнула плоской железной частью егеря пониже спины, понижая его в чине до самого бруствера.
— Забирай свой инструмент наточенный и пшел вон, пока я тебе этот черпак об башку не погнула! Казенное добро пропивать вздумал, пес шелудивый! Майор твой из каморки выйдет — мигом тебя на гауптвахту под ружье определит!
Дмитрий стоял чуть поодаль, у колеса соседней повозки, и хладнокровно подкручивал свой рыжий ус, глядя на этот балаган. Низенький егерь хмуро обернулся, наткнулся взглядом на зеленые глаза командира и замер. В ту же секунду конопатый встрепенулся, подхватил свою грязную лопату, и его как ветром сдуло со двора — только сапоги по раскисшей глине захлюпали.
Дмитрий проводил его взглядом, а затем неспешно подошел к Айшат, сидевшей рядом на бочонке. Она наблюдала за этой сценой с тихим, затаенным весельем.
— Здравствуй, — сказал Дмитрий, подходя и присаживаясь рядом на корточки.
— Здравствуй, — ответила она по-русски и, чуть замявшись, добавила: — Тебя наградили. Я видела. Ты теперь… — она нахмурилась, подбирая слово, — …герой?
Дмитрий мягко усмехнулся правым клычком.
— Нет, — ответил он. — Не герой. Просто майор. Просто делаю свое дело.
Айшат посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — так, как умеют смотреть только дети, что видят куда больше взрослых. Потом кивнула:
— Ты хороший. Я знаю.
Дмитрий ничего не ответил. Только потрепал ее по плечу и поднялся. От телеги он направился к тренировочному плацу. Здесь, в утренние промозглые часы, когда из-за ледяного ветра еще не было общих учений, занимались те, кто хотел совершенствовать свое мастерство. Подходя, он еще издали услышал характерный, поющий свист стали, который не спутать ни с чем. Шашка. Кто-то работал шашкой, и работал хорошо.
Дмитрий, попыхивая трубкой, остановился у края плаца и, заложив руки за спину, стал смотреть.
Гвоздев стоял в центре, перед тремя фашинами, что были выстроены в ряд, и отрабатывал перехваты. Его трофейная шашка с узким булатным лезвием и рукоятью из черного рога мелькала в воздухе, описывая стремительные, злые, но почти невидимые глазу дуги. Он двигался с хищной грацией, что была не врожденной — благоприобретенной, вымуштрованной, выстраданной.
Его темно-зеленый мундир, идеально подогнанный по фигуре, обтягивал высокое, худое до костей тело, и был темен от пота на спине и под мышками, но дыхание оставалось ровным и глубоким. Гвоздев не уставал. Он вообще, казалось, не знал усталости — именно обычной, человеческой усталости, что валит с ног. У него была другая усталость — та, что копилась годами, не проходила после сна, и была не в теле, а где-то глубже.
И эту же давящую тяжесть делил с ним его Упокойный взвод. Невзирая на ледяной ветер, Гвоздев все равно — неизменно, изо дня в день, еще до того, как барабаны выбили утреннюю зарю, — вытащил своих людей на плац, изматывая их бесконечной, жестокой муштрой. Сейчас это суровое братство ловило ту редкую, непривычную передышку, что командир наконец им позволил, — вторую после награждения Батьки.
Гвоздевские псы молчали. Все до единого. Мужики и совсем молодые ребята из нового пополнения застыли в мрачном, тяжелом безмолвии, где каждый их жест был вкручен в единый, хмурый механизм. Юные рекруты, еще не успевшие привыкнуть к ледяной сырости Линии, кутались в заношенные серые шинели, спасаясь от ветра и грея закоченевшие руки у рта, пока обстрелянные ветераны взвода оставались в одних только заштопанных темно-зеленых мундирах — несмотря на стужу, они словно вовсе не замечали холода.
Солдаты беззвучно разминали до хруста задеревеневшие пальцы; кто-то сухими тряпками методично перетягивал стертые до сукровицы ладони, кто-то растирал гудящие от долгого предстояния ноги. Над взводом висел хмурый сизый дым — они торопливо курили ядреную махорку, пряча искры в кулаки от ветра, и никто среди этого каторжного безмолвия не смел издать ни звука.
Гвоздев сделал выпад, и шашка вошла в плотную, туго стянутую фашину с мерзким, чавкающим звуком, разрубив жесткие ивовые прутья и выбив глухое облако сухой трухи. Потом, не останавливаясь, он развернулся, перебросил клинок в левую руку и нанес рубящий удар сверху вниз. Еще один. И еще.
— Хорошо, — произнес Дмитрий.
Гвоздев остановился, опуская шашку, и медленно, всем корпусом повернулся к майору, отчего задубевшая кожа портупеи натужно и сухо скрипнула на его перетянутом поясе. Из-за низко надвинутой фуражки лица штабс-капитана было не разглядеть, но когда он слегка приподнял козырек, взявшись за него другой рукой, из темноты выступило его покрытое потом, застывшее в привычном бесстрастии лицо, и Дмитрий встретил его взгляд.