Страница 12 из 67
Глава 4
Как только получил первое системное сообщение, я подскочил к зеркалу. На спине был крафт. Настоящий.
Он был таким же, как на том человеке, который рассыпался в пепел. Круглый с металлическим стержнем вдоль позвоночника. Черный.
Я лег в капсулу. На полу было неудобно — крафт впивался спину.
Интересно, тот человек тоже видел похожие системные сообщения?
Со мной говорил Оракул. Не в Центре проверки, а напрямую. Лично. Как со всеми.
[Внимание! Зафиксировано ускорение пульса: x2
Сжигание пульса ускорилось.
Анализ…
Пульс истощен.
Сжигание основной ДНК ускорилось
Время жизни: 9 д. 13 ч. 37 мин… 35 мин… 33 мин…]
Минуты стали уходить быстрее. Я стал умирать быстрее. Почему?
Положил руку на грудь. Сердце пыталось вырваться наружу. Билось о ребра, словно зверь, запертый в клетке.
Слишком разволновался из-за сообщений Оракула.
Нужно было успокоиться. Я сделал глубокий вдох, как учила мать. Закрыл глаза и очистил голову от мыслей. Затем выбрал один предмет в комнате. Старый, шумный водонагреватель. Сосредоточился на нем. И стал дышать. Очень медленный выдох. Еще раз. До тех пор, пока не увидел:
[Внимание! Пульс пришел в норму.
Время жизни: 9 д. 13 ч. 15 мин.]
Я потерял двадцать минут жизни за пять. Нельзя, чтобы такое повторилось.
Мне нравилось рассматривать системные сообщения. Я знал, что должно быть еще окно статуса с Пульсом и прочими данным крафта, но не знал, как посмотреть. Всю голову сломал.
Пробовал вызвать его мысленно. Не вышло. Пробовал позвать вслух — тоже. Скосил глаза к носу, наморщил лоб, даже уши подергал. Результата не было. Других идей тоже. Надо будет осторожно узнать у матери, когда вернется.
Нет. Нельзя. Она не должна знать о крафте. И тем более о том, что мне осталось жить девять дней.
Я знал, что умру до двадцати. Знал, что все начнется с необратимых мутаций. Лысую голову и золотые вены можно списать на это. Она расстроится, но не будет задавать лишних вопросов. Но если увидит крафт, то я так просто не отделаюсь. Нужно было прикрыть его. Но нечем.
Другие комбезы еще меньше. А футболок, рубашек и прочего у меня не было. Никогда не носил. Можно было взять одно из старых платьев матери. Нет. Этот вариант точно не подходил.
Мне в голову пришла одна идея. Я взял влажное полотенце и обмотал его над левым плечом и под правой рукой. По диагонали. На груди завязал в узел. Полотенце неплохо прикрывало крафт. А еще оно охлаждало тело. Мне почему-то было очень жарко.
Я посмотрел в зеркало. Проверил, чтобы крафт не выглядывал из укрытия. Все хорошо. Если не присматриваться, то ничего и не заметишь.
За дверью послышался звук клавиш. Мать вернулась.
Она замерла на пороге. В рабочем комбинезоне. В старой куртке. Сумка через плечо. Она смотрела на меня. Я смотрел на нее.
Что-то в ней изменилось. Она осунулась. Под глазами мешки. Лицо бледное. Волосы потускнели и были растрепаны. Это было впервые. Никогда не видел ее с растрепанными волосами. Такие перемены всего за день. Что-то было не так.
Она резко сорвалась с места. Очень резко. И оказалась около меня за два шага. От нее пахло машинным маслом и потом. Взгляд усталый. Дверь с шипением закрылась.
Мать осмотрела меня с ног до головы и выдохнула.
— Ты жив, — сказала она.
— Жив.
Она протянула руку к моей голове. Я наклонился, чтобы ей было проще.
— Твои волосы.
— Да.
— Так тебе лучше.
Нет. Не лучше. Но я был благодарен за попытку меня подбодрить.
Я видел, что она волнуется. Мать догадалась. Она решила, что начались мутации. Через это проходят все негодные. И я не исключение. Пусть так и думает. Так ей будет проще смириться с моей смертью через девять дней.
— Где ты был? — спросила она.
— С Орри. Шарились по заброшенным ярусам, — ответил я.
Мой голос дрогнул. Не знаю почему. Раньше никогда такого не было. Мать прищурилась. Заметила?
— Целую неделю? — спросила она.
— Нет. Я вернулся ночью. Всего день.
Пока я отвечал, во мне что-то щелкнуло. А с чего я взял, что прошел только день? Неизвестно сколько ученые держали меня без сознания. И неизвестно, что они со мной сделали.
— Тебя не было неделю.
Удивление. Наверное, это было удивление. Прошла целая неделя. Почти столько же, сколько мне осталось.
В этом не было ничего страшного. Но мысль, что у меня отняли целую неделю жизни, когда у меня оставались считаные дни, мне не понравилась.
Мать взяла меня за руку. За ту, на которой остался шрам от химического ожога. Он не исчез. Все остальные следы пожара и ран исчезли. А этот остался. Небольшое алое пятно на тыльной стороне правой ладони. Сразу над большим пальцем.
— С тобой все хорошо? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.
Я кивнул. Врать не хотелось. Я и не соврал. Со мной было все хорошо. Пока что.
Я собрался уходить. Нельзя было терять времени. У меня его немного осталось. Я забежал в ванную, достал из шкафа мусорный мешок с комбезом из лаборатории. Пошарился в нем. Достал медальон. Черный. Покрытый копотью.
Попытался его отмыть, но гарь въелась в метал. Решил оставить как есть. Достал шнурок из ботинок и повесил медальон на шею.
Пакет забрал с собой. Надо выбросить по пути. Подальше от дома.
Когда я вышел из ванной, мать заваривала питательные бруски. Запах картона. Приятный, уютный аромат картона. Так пах дом. Я вдохнул полной грудью. После всего, что мне пришлось нюхать за последние часы — это был самый сладкий аромат.
— Я ухожу.
— Тебе надо поесть, — сказала мать.
— Я не голоден, — ответил я и вышел.
Врата в Центр проверки. Знакомые. Старые. Большие. Я стоял перед ними в комбезе не по размеру, обмотанный полотенцем, с мусорным пакетом в руках, и не знал, что здесь делаю. Ноги сами привели. Входить нельзя. Если сунусь в Центр, чтобы пройти проверку и получить статус, то буду раскрыт. Они все узнают. И в лучшем случае пустят меня на опыты. Опять. В худшем — казнят и утилизируют. Входить нельзя.
У входа дремал старый знакомый — пастор секты «Пепел Колыбели». Он мирно спал на посту. Ни кричал, ни убеждал людей одуматься. На седой бороде крошки питательного бруса. Посапывал. Сытый и довольный.