Потерянное эхо

— Нет, не замолчу! Виенна погибла из-за тебя! Ты её брат, ты должен был её остановить! Отправил бы её в эвакуацию ещё в самом начале войны! Хоть тебя бы она послушала!

— Виенна не моя собственность, я не могу выбирать за неё, — отрешённо произнёс Илаи так, будто в очередной раз повторял очевидную истину. Пытался убедить Мейтнера и защититься? Нет, потом Эрсин рассказывал Рубидии совсем иное, и, зная друга, она скорее поверила бы, что в тот миг авиар просто цеплялся хоть за какую-то мысль. За повторяемые вновь и вновь мысли, за нелепые движения рук, за что-нибудь, лишь бы не оставаться наедине с чудовищным осознанием, что родного человека больше нет.

Это было бы больше похоже на то, о чём он проговаривался позже. Но сейчас…

Сейчас Рубидия, стиснув зубы и стараясь дышать ровно, продолжала слушать Лотара.

— Ты и не выбирал! Предпочитал, чтобы она всё выбирала сама, да? Чтобы решала за вас обоих! Так ведь проще, и плевать, что будет! Конечно же, главное, чтоб тебе было спокойней!

— Замолчи.

И как только у Мейтнера язык повернулся… Рубидии хотелось самой врезать ему немедленно, чтобы не смел поливать грязью Эри, тем более сейчас — то есть, в тот момент, разумеется… Но в то же время майстерин понимала: за оскорблениями скрывается та же боль, что и за выкрученными запястьями Илаи, за его непроницаемым лицом и безэмоциональным голосом.

— Да пошёл ты, колода бесчувственная! — взвился окончательно взбешённый Красный барон, и изображение на кинескопе задрожало и смешалось до неопределённости. Эрсин, кажется, попытался сказать что-то ещё, но его слова заглушил странный шум, а затем до Рубидии донеслись звуки борьбы и ударов, среди которых удалось разобрать лишь горький полувскрик-полувсхлип Лотара:

— Никогда ты её не любил, ты не умеешь!

Не в силах смотреть и слушать дальше, майстерин Гаусс выключила установку и несколько мгновений сидела молча и глядела в одну точку. В голове не осталось ни мысли, и лишь стук собственного сердца гулко отдавался в ушах.

— Остаз, они подрались и поссорились из-за смерти Виенны Илаи? — осмелилась нарушить тишину Ут-Кызы, и Рубидия обернулась к ней, будто только сейчас вспомнила о присутствии лисентирин.

Подрались… Так вот откуда на самом деле взялись лопнувшая губа и разбитый нос Эрсина, а ещё фонарь под заплывшим глазом Красного барона! Лотар не задирал солдат пехоты, которые якобы не оценили его чувство юмора, а Эри не врезался ни в какое дерево. И ведь при этом оба тщательно делали вид, что не случилось ничего особенного!

А ведь сразу после известия о том налёте и без того не слишком общительный Эрсин замкнулся ещё больше и скорее напоминал механизм, чем живого человека, пусть даже надломленного горем. Он всего лишь выполнял свою работу, а Мейтнер… Мейтнер всё так же подставлял свою дурную башку под пули и ухмылялся с прежним ехидством, хотя теперь, спустя годы, Рубидии чудился в его безумствах болезненный надрыв, которого не было прежде. Или ей всего лишь казалось… Лотар скрывал свои чувства гораздо лучше, чем Эрсин — тот не умел их демонстрировать и потому никогда не нуждался в умении прятать.

— Нет, подрались — это не совсем то слово, — вздохнула майстерин, не в силах избавиться от пут чужого прошлого. Бедный Эри… "Ты не умеешь любить," — отвратительное, жалкое, совершенно лживое обвинение, особенно для Эрсина, который только что потерял единственную сестру, да ещё и близнеца… Рубидия не раз слышала, что близнецы почти всегда связаны душевно, а изредка — ещё и эфирно, и потому воспринимают брата или сестру как часть себя, которая есть всегда, хоть и существует отдельно. Это как отражение: даже если ты не видишь его прямо сейчас, стоит тебе подойти к зеркалу, и оно вновь появится и будет рядом, что бы ни произошло за время вашего расставания. Рубидия могла лишь догадываться, что чувствовал Эрсин, навсегда потеряв почти что собственное отражение, и что значит провести остаток жизни с дырой в сердце, которую не закроют ни время, ни другие люди.

— Тогда что же? — и снова Тидесбала вытаскивала её из слишком глубоких размышлений, снова звенели колокольчики, серьга лисентирин с полосатым камнем, подвески на очелье и прочие юлчыларские украшения. Снова Рубидия отвлекалась от тягостных раздумий во многом благодаря юлчы и её поддержке.

— Они… ну, Мейтнер уж точно… пытались найти какую-то причину того, что случилось… кого-то конкретного, кого можно обвинить в смерти Виенны, — осторожно заметила майстерин Гаусс и вздохнула: — Лотар назначил виновным Эрсина, а Эрсин… скорее всего, он винил во всём себя…

Да, это было бы как раз в духе её друга: найти причину в себе и возложить на себя идиотскую ответственность за трагедию которую не мог предотвратить. Как и с родителями — он упоминал, что должен был настоять на их отъезде гораздо раньше, сразу же после начала войны. Ведь Телим выставил ультиматум именно по Сильте, и было очевидно: Сильту попытаются захватить, без боёв не обойдётся. Но они все верили в войска Империи и в себя, не сомневались: отобьются, как и раньше, война не продлится долго, Деймарская Империя не отдаст свои Железные горы. Верили, но жизнь показала, насколько сильно они ошибались, и Эрсину не следовало винить себя во всеобщей ошибке. Никогда.

Но Илаи обвинял себя, о чём сам иногда упоминал, и переубедить его не удавалось. А потом несчастье случилось ещё и с его сестрой… Потом Лотар, который наговорил ему лишнюю порцию гадостей, и всё на фоне войны, которая никак не кончалась. Рубидия старалась его поддерживать, хоть знала не обо всём произошедшем и старалась не растравливать рану, была рядом до самого ранения, теперь уже физического, а после заключения мира встретила в Эллери из госпиталя.

Что же касается Лотара, жалеть его и оправдывать майстерин Гаусс совершенно не хотелось, и потому о Красном бароне и его горе она старалась не думать. Он обвинил в своей потере не жабоедов и не случай, а гауптмана Илаи, и потому сочувствия майстерин на обоих авиаров сразу никак не хватало. Она уже выбрала Эри, и раз за разом продолжала выбирать только его одного.

— Похоже, их сходство с сестрой сыграло не последнюю роль в этой трагедии, — рассеянно заметила Рубидия, вспомнив, насколько язвительнее стал фрайхерр Мейтнер после гибели сестры Эрсина. Тогда лисентирин не связала эти перемены с горем Илаи, но сейчас смотрела на собственные воспоминания иначе, и многие вещи становились понятней.

— Как вы думаете, кызым, хватило бы этого обвинения для ненависти, которая требовала бы мести?