Царьград

Глава 18

Варна

1 апреля 1727 года

Варна возвышалась над черноморским побережьем словно дремлющий каменный левиафан, чья чешуя из серого известняка омывалась солеными волнами. В эпоху, когда Черное море было внутренним, безраздельным «Османским озером», эта крепость служила не просто форпостом, а величественными морскими вратами на пути к Балканам.

С моря Варна казалась неприступной скалой, высеченной руками гигантов. Тяжелые бастионы, уходящие фундаментом прямо в прибрежный песок и пену прибоя, опоясывали город плотным кольцом. Солнце, отражаясь в спокойной воде, играло на зеленых от патины боках гигантских бронзовых пушек — балымезов, чьи слепые, но грозные жерла хищно выглядывали из глубоких амбразур.

Ветер нес с собой запах йода, гниющих водорослей и терпкого восточного кофе, который варили янычары в караульных помещениях. За массивными зубчатыми стенами, над которыми лениво трепетали на ветру зеленые и красные знамена с полумесяцами, теснились лабиринты узких улиц, кипели пестрые базары и тянулись к небу тонкие, как иглы, минареты.

Но главным сердцем Варны была ее гавань — закрытая, защищенная мощными молами и выстроившимся турецким флотом.

Крупнейший морской порт и мощная крепость, которую турки самонадеянно считали неприступной, буквально кишела вражескими войсками. Именно здесь, под защитой тяжелых береговых батарей, сконцентрировалась и черноморская эскадра Османской империи.

Турки, ослепленные былым величием, по старой памяти продолжали считать себя полноправными и единственными хозяевами Черного моря. Их адмиралы искренне полагали, что русские вымпелы немногочисленны, что Россия задыхается от проблем с комплектованием экипажей, и что каждый второй корабль, спешно сходящий со стапелей Севастопольской или Херсонской верфи, сгодится разве что для увеселительных прогулок барышень по Неве, но никак не для жестокого эскадренного боя.

В этом их убеждала и работающая русская резентура в Османской империи. Многих агентов ловили, но еще больше продолжали работать, вербовать людей. Так что о слабости русского флота турки знали. Не знали они только о том, что это не так.

И в этом была прямая заслуга нашей разведки. Точнее, контрразведки. Мои люди из Тайной канцелярии сработали блестяще: выявили в Новороссии нескольких турецких шпионов и, вместо того чтобы по привычке тут же отправить их на встречу с Аллахом, аккуратно взяли в разработку. Через них в Стамбул потекли реки отборной дезинформации. А чтобы у турецких резидентов не возникло и тени сомнения, двоих шпионов, чья ценность была нулевой, показательно, с шумом и оглаской, повесили на площадях. Пусть остальные видят и меньше задумываются о том, что их, возможно, ведут на поводке.

Впрочем, поверили турки в нашу слабость или нет — большого значения уже не имело. Парировать удар растущего не по дням, а по часам русского флота османскому командованию было попросту нечем. Их корабли изрядно потрепало в предыдущих стычках на Черном море, когда турки еще пытались наступать и переломить ход Великого противостояния у Перекопа. Ремонтных баз не хватало, казна Порты пустела.

А Франция… она передала некоторые свои старые корабли. Но уже начиналась война всех со всеми в Европе, а может и за ее пределами. Так что отдавать корабли, которые так нужны Людовику, например, в Индийском океане, или в Канаде, в североамериканских французских колониях, было бы верхом глупости. Но, по всей видимости, этим недугом французы в какой-то степени болели, ибо как можно было еще объяснить передачу туркам трех линейных кораблей и трех фрегатов?

К тому же, внимание Стамбула было приковано к другому. Пиратский флот, поднявший Андреевские флаги, с неимоверной помпой, демонстративно громко шел из Балтики в Средиземноморье. Они заходили в английские и испанские порты, пьянствовали в тавернах, звенели золотом и хвастались пушками.

Наконец-то пираты, ну или бывшие пираты, могли тратить свои баснословные богатства, что лежали мертвым грузом еще недавно. Ведь купить роскошную жизнь, или даже добрую выпивку было возможно только там, где ценятся золотые и серебряные кругляши, где ткани из Индии можно продать, или специи. И это место точно не Мадагаскар, где золото было обесценено. Это Европа.

Разумеется, нашлись «добрые люди», которые тут же отстучали туркам точное количество русских вымпелов, их оснащение и класс. И теперь основные военно-морские силы Османской империи, стянутые к мысу Лепанто, до боли в глазах вглядывались в горизонт, ожидая возможности поквитаться с русскими за все унижения. Эгейское море готовилось к великой битве.

А Черное море? Его забрали себе русские.

Адмирал Змаевич стоял на капитанском мостике 84-пушечного линейного корабля «Одесса». Он отнял от глаз бинокль — личный подарок государя императора, тяжелый, обшитый кожей прибор, который по дальности и четкости обзора давал сто очков вперед лучшим образцам хваленых голландских и английских зрительных труб.

— Намного удобнее, дьявол меня подери… — уважительно пробормотал русский адмирал сербского происхождения, аккуратно складывая бинокль. — Двумя глазами смотреть.

Змаевич взял чашку с еще не остывшим, несмотря на холодные ветра, чаем, отпил напитка. Чуть было не поперхнулся, так как долька лимона попала в горло, скатившись по стенке фарфорового изделия с русской мануфактуры.

Он пил чай по-русски. Так начали называть сладкий чай с добавлением лимона. И ему, как и многим иным, это нравилось. Куда как вкуснее, чем только с молоком. Да и откуда тут, на корабле, свежее молоко?

К адмиралу на шканцы флагмана уже спешил флаг-офицер с детальным докладом о составе турецкой черноморской эскадры, выстроившейся на рейде Варны. Но адмирал хотел убедиться во всем лично, своими глазами. И убедился.

— Прав наш государь император, господа офицеры, ох как прав, — Змаевич усмехнулся в седые усы, обводя взглядом свою свиту. — Не токмо солдат и моряк важен в бою, а еще и тот мужик в прокопченной робе на верфи, без которого наш сегодняшний бой не мог бы состояться. Напомните мне, господа, после баталии напиться до беспамятства в честь наших кораблестроителей!

Офицеры понимающе заулыбались. Действительно, тот флот, что русские привели сегодня к стенам Варны, был на голову — нет, на две головы! — больше, тяжелее и современнее турецкого.

Но Змаевич тут же посуровел.