Царьград

— Во второй волне со мной пойдешь, — принял я окончательное решение. — Два пехотных полка я сниму с погрузки и переброшу по суше к армии Матюшкина, чтобы освободить место для твоих головорезов.

Было видно, что Корней все равно раздосадован тем, что не попал в авангард. Ну уж извините. Платочков утирать слезы обиженным героям у меня в запасе не водилось — идет война.

— Государь, тут еще такое дело… — Чеботарь почесал затылок, возвращаясь к докладу. — Обогнал я, стало быть, на день, а может, и на два австрийские маршевые колонны. Пятнадцать тысяч штыков и сабель ведет к тебе на подмогу Евгений Савойский лично. Видать, свои недавние грешки перед нами замаливать изволят.

— А вот это очень, очень важно, — задумчиво протянул я, мгновенно перекраивая в уме стратегическую карту. — Ну, ты давай, располагайся. Нынче в Одессе станет не так многолюдно, Макаров подберет тебе и твоим людям добрые квартиры. Отдыхайте. Через два дня должны подойти новые транспорты — начнем грузиться.

Маховик операции уже раскручивался. Русская боевая эскадра — семь тяжелых линейных кораблей, двенадцать фрегатов и тридцать две галеры — уже ушла в Черное море, выметая оттуда всё враждебное, чтобы обезопасить коридор для тяжелого, неповоротливого десантного флота. Не прикрой мы их — и турки легко пустили бы на дно наши транспорты.

Но я был спокоен. По всем моим каналам — от агентурной сети до дипломатических шифровок — стекались сведения: в Афинах сейчас стоит еще одна «русская» эскадра.

Насколько ее можно было считать именно русской — вопрос, конечно, философский. Но если эти отпетые джентльмены удачи приняли присягу и патент на мое имя, значит — русские. Пиратский флот, прибывший аж с Мадагаскара, чтобы сменить позорное клеймо разбойников на гордый статус вольных корсаров Империи, да еще и усиленный четырьмя нашими вымпелами — это была чудовищная сила. А если прибавить к этому греческих повстанцев, которых поднял на праведный бой за национальную независимость мой агент Стрельцов в их родных горах…

Афины были условно нашими. Надолго ли? Не знаю. Потому что Блистательная Порта проглотила наживку целиком: турки в панике направили основные военно-морские силы именно туда, в Эгейское море, чтобы отбить город. Ну и часть армии им пришлось отправлять.

Да, это был отвлекающий маневр. Да, это была жестокая приманка, и, возможно, не самая честная по отношению к тем людям, что поклялись мне в верности. Но для главного удара лучшей ситуации было просто не придумать. Такие обманки еще ждут турок. Пусть не думают, что мы только лишь в лоб их бить будем. Там еще Меншиков за зад турецкий своими клыками укусит со дня на день.

Подошедшего Евгения Савойского с его австрийцами я немедленно перенаправил к Матюшкину. Брать их в десант не было ни малейшей физической возможности. Разве что в третью волну, если первые две увенчаются успехом и транспорты успеют обернуться обратно в Северное Причерноморье.

Дни тянулись мучительно. Я томился в ожидании, изводя себя отсутствием вестей.

Но вот настал тот самый день. Я ступил на палубу флагмана Черноморского флота — исполинского, только-только сошедшего со стапелей 102-пушечного линейного корабля «Мария Кантемир». И только здесь, вдохнув запах просмоленных канатов, свежей древесины и соленого ветра, я наконец ощутил то самое эпическое, грандиозное дыхание Истории. Момент, который навсегда изменит судьбу державы, настал.

Я стоял на шканцах и искренне, беззаботно улыбался. Мой обостренный слух без труда улавливал шепотки и смешки матросов, суетившихся внизу, на пушечной палубе. Они переговаривались в разных интонациях, подбирали разные, порой весьма крепкие слова, но суть их грубоватой флотской шутки сводилась к одному:

— Гляди-ка, братцы… Государь-то на своей жене, на «Марии Кантемир», верхом стоит… А та под его тяжестью аж скрипит!

Деревянная обшивка нового, еще не обмявшегося на волне корабля, названного в честь моей супруги, и впрямь издавала протяжный стон. Я лишь усмехнулся про себя. Пусть болтают. У матросов хорошее настроение — значит, мы готовы побеждать.