Царьград

— Тайные эмиссары от Вены тайно прибыли в Белград, — слова падали тяжело, как камни. — И они посмели заявить там, что сербские земли — это исконные территории Священной Римской империи. Более того… Они имели наглость предложить героическим защитникам Белграда — среди которых первую скрипку играет наш диверсионный отряд Корнея Чеботаря! — сделку. Они требуют от сербов подтвердить свои верноподданнические чувства австрийской короне. Взамен Вена лживо обещает Сербии вассалитет с широкими правами самостоятельности и даже некой автономии.

— Вот как? — я медленно откинулся спинку кресла, и на моем лице расплылась кривая, хищная улыбка. — Интересно девки пляшут, по четыре бабы в ряд… Грязная большая политика во всей ее красе. Венские стервятники решили поклевать на нашем пепелище. Что ж… Если уж говорить начистоту, Антон Мануилович, мы с тобой за этим ломберным столом тоже играем краплеными картами. Но проиграть эту партию мы не имеем права.

Я вонзил в Антона Мануиловича такой тяжелый, свинцовый взгляд, от которого ломались и куда более крепкие люди. Ожидал, что старый царедворец по привычке прежних лет съежится, раболепно сгорбится, нацепит на себя спасительную маску лихой придурковатости, уводящую от монаршего гнева. Но ничего подобного не произошло. Дивиер выдержал этот удар. Глава тайного сыска лишь скупо, с достоинством кивнул, безропотно принимая мое высочайшее возмущение, но не роняя лица.

— Тогда ты прав, — медленно произнес я, отпуская невидимую струну напряжения, звеневшую в воздухе. — Я не стану тебя осуждать. Здоровая, холодно выверенная инициатива должна поощряться государем, а не караться плахой. Меня не было рядом, это так. Но, видит Бог, ты мог выслать навстречу гонцов! Загнать лошадей, изыскать меня на тракте, доложить о ситуации и дождаться моего решения. А может, я и сам, прямо с седла, отписал бы Румянцеву в Вену новые инструкции.

— Ваше Императорское Величество… — голос Дивиера оставался бесстрастным, но в нем лязгнула стальная логика. — Я хладнокровно рассчитал время. Вы передвигались с немыслимой для обычного кортежа скоростью. Пока загнанный курьер доставил бы реляцию на ваше высочайшее имя, пока привез бы ответ… Математика была против нас. Выходило так, что Румянцев, не получив стоп-приказа, неминуемо успел бы официально заверить австрийцев, что Россия свято придерживается всех ранее взятых на себя обязательств. И мы оказались бы в дипломатическом капкане собственных слов.

— Принимается, — отрезал я. — Сегодня же, не откладывая, я лично отпишусь вдовствующей императрице и старому лису Евгению Савойскому. Пусть дадут мне четкие, недвусмысленные объяснения: по какому праву венский двор смеет совать свои жадные руки в сербские дела? Они бросили Сербию на растерзание, когда им было выгодно. А теперь, когда там щедро пролита русская кровь, когда наши солдаты костьми легли, чтобы сербский народ вырвал право на автономию в составе нового Славянского Союза… они смеют диктовать условия? — я зло, по-волчьи усмехнулся. — Именно так, слово в слово, я им и отпишу.

Тонкие губы Антона Мануиловича тоже тронула скупая, почти незаметная улыбка. Я смотрел на него и поражался переменам. Некогда веселый придворный балагур, любитель застолий и шумных забав, теперь он казался человеком, высеченным из серого камня — зажатым, сухим, непроницаемым.

Но в этой его новой, мрачной молчаливости крылась колоссальная сила: кристально ясное понимание всех сложнейших политических течений. И не только в бурлящей Европе. Невидимые щупальца его ведомства уже тянулись на Восток — мы начинали агрессивно познавать Азию, внедряясь в персидские земли и пытаясь разгадать закрытый, непостижимый Китай.

Мы оба понимали то, что не нуждалось в озвучивании. Я был абсолютно, непоколебимо уверен: Вена проглотит наше условие. Австрийцы пойдут на признание Славянского Союза, скрипя зубами, потому что иного выхода у них просто не осталось. Альтернативой для Габсбургов была лишь полная потеря собственного суверенитета.

Выстоять в одиночку против надвигающейся лавины — французских штыков, прусской муштры и английского золота (ибо Британия по своему обыкновению предпочитала воевать чужими руками, щедро ссужая врагов Вены деньгами) — дряхлеющая Священная Римская империя не могла. Вена лихорадочно готовилась к европейской бойне, которая фактически уже стучалась в их двери, но я прекрасно знал цену этих приготовлений. Их казна зияла дырами, средств на содержание армии катастрофически не хватало, а недавнее кровавое поражение от турок оставило на теле империи глубокую рану, надломив боевой дух.

— Хорошо, с этим мы решим, — тяжело уронил я, ставя точку в сербском вопросе.

Я потянулся к чашке и сделал глоток умопомрачительного, обжигающего кофе с молоком. Мои петербургские повара, казалось бы, в совершенстве освоили рецепт этого заморского зелья, но почему-то именно здесь, на пропитанном морской солью юге, в строящейся Одессе, этот терпкий напиток казался мне поистине божественным.

Тишина в кабинете сгустилась вновь, став почти осязаемой.

— А теперь… — мой голос зазвучал тихо, но в нем явственно проступила ледяная угроза. — Расскажи мне о том, Антон Мануилович, как именно мы будем мстить за убиенного императора Карла Шестого? За моего названного брата.

Дивиер даже не дрогнул. С пугающе спокойным, непроницаемым лицом — так, будто речь шла не о грандиозной политической диверсии, способной взорвать Европу, а о рутинной проверке таможенных сборов — он потянулся к своему портфелю. Будто операция под кодовым названием «Месть» была делом обыденным, стократно отработанным и не несущим в себе ни колоссальных рисков, ни угрозы тотальной войны. Медленно, с убийственной обстоятельностью, он извлек на свет плотную папку. Пару минут в абсолютной тишине он вчитывался в исписанные шифром листы, освежая в памяти смертоносный план. Затем поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза и начал свой безжалостный доклад…