Царьград

И пока я искал духовной опоры, мой верный цепной пес Антон Мануилович стягивал на себя все информационные потоки: из дряхлеющей Османской империи, из паникующей Австрии и из самых темных углов прочих европейских дворов.

Его переезд оказался своевременным. Пруссаки, чья контрразведка сработала на опережение, сумели взять нескольких наших агентов влияния. Нельзя сказать, что это были глубоко законспирированные шпионы, но, оказавшись в застенках, эти люди под давлением потрепали языками. Как следствие, наши отношения с Пруссией сейчас балансировали на грани откровенной вражды.

А ведь изначально геополитическая шахматная доска предполагала, что пруссаки войдут в союз с французами и англичанами. Если Париж еще мог позволить себе роскошь интриг, лавируя и выбирая, выступать ли за Священную Римскую империю или против нее, то у Пруссии выбора не оставалось. Для того чтобы их государство окончательно состоялось и обрело статус великой державы, у них был лишь один путь — тотальная война с Габсбургами.

Прусский король осознавал это. Он просто не мог не воспользоваться тем хаосом, что воцарился после того, как Карл VI был убит. Сейчас в самой Вене царила неприкрытая паника: там не было окончательного, бесповоротного решения о том, к кому прислониться и кого короновать — хотя всем было очевидно, что для консолидации расколотого общества на трон придется возвести Императрицу.

— В Вене в оцепенении ждут лишь одного, — ровным, лишенным эмоций голосом завершал доклад Антон Мануилович. — Какое окончательное слово скажет Россия.

Произнеся это, он поднял тяжелый взгляд и посмотрел мне прямо в глаза. Дивиер был одним из тех редких людей в Империи, кто вообще осмеливался на такой прямой немигающий контакт с государем. Впрочем, я понимал: это уже неизлечимая профессиональная деформация старого сыщика. Привычка буравить взглядом любого собеседника, выискивая на дне зрачков скрытые мотивы и пытаясь предугадать чужие мысли.

Пускай смотрит. Жизнь доказывала, что с его назначением я не ошибся. Дивиер не переходил границ и в грязные политические интриги за моей спиной не играл. Я знал, что к нему уже делали осторожные подходы люди, желающие плодить в стране зачатки новой оппозиции моему курсу. Но у них ничего не вышло. И, возможно, их планы разбились в прах ровно потому, что не так давно был вовремя и безжалостно взят под стражу Остерман. Глухой лязг засова за спиной всесильного министра произвел отрезвляющий эффект на элиты — и любая подковерная политическая активность против меня в столице моментально и трусливо угасла.

Мы расположились в новом доме, который, по сути, был спешно выстроен на массивном фундаменте прежнего главного здания турецкой крепости Хаджибей. Язык не поворачивался назвать это приземистое каменное строение дворцом, но, учитывая огромное количество согнанных сюда строителей, Одесса росла и ширилась ударными темпами. Скорость возведения новых кварталов лишь немногим уступала той лихорадке, с которой сейчас обустраивались Петербург, Москва и стратегически важный Севастополь.

Портовая инфраструктура у береговой линии уже разрослась вдвое. Если чьи-то шпионские глаза — будь то турецкие, австрийские или польские лазутчики — сейчас внимательно следили за тем, как мы вгрызаемся в эту землю и пускаем здесь корни, у них не должно было остаться ни малейших сомнений. Россия пришла сюда навсегда. Этот строящийся город с каждым вбитым сваей неотвратимо становился главной кровеносной артерией русской морской торговли на всем Черном море.

— Я не понимаю, Антон Мануилович… — задумчиво произнес я, глядя на главу Тайной канцелярии. — Тогда почему нам прямо сейчас громогласно не объявить, что мы всячески, всей мощью Империи поддерживаем кандидатуру Марии Терезии? Так или иначе, Австрия формально остается нашим союзником. И в грядущей европейской мясорубке мы будем вынуждены выступить на ее стороне.

Я не стал откровенно и жестко отчитывать его за то, что официальная нота до сих пор не выпущена. Ведь я сам ранее заявлял во всеуслышание, что поддержу любое решение венского двора и безоговорочно принимаю Прагматическую санкцию как основополагающий, нерушимый договор о престолонаследии в Священной Римской империи. Именно на этом хрупком фундаменте и выстраивался наш русско-австрийский военно-политический союз.

— Ваше Императорское Величество… — Дивиер начал говорить глухо и, как мне показалось, с явной, не свойственной ему опаской. — Я взял на себя смелость поспешно отправить тайное письмо нашему послу Румянцеву. С приказом, чтобы он пока не делал никаких официальных заявлений при дворе. Чтобы выжидал… некоторое время.

— Т-а-а-к… — протяжно и тяжело произнес я.

Я медленно поднялся и грузно оперся руками о край своего массивного кресла, словно бы хищно нависая над собеседником. Воздух в кабинете мгновенно стал плотным и тяжелым.

— Антошка… А ты ни о чем не забыл? — мой голос упал почти до шепота, в котором лязгнул металл. — Что это за игры за моей спиной? На каком основании ты пишешь тайные директивы моему послу⁈ И ведь Румянцев, старый лис, обязан был тебя послушаться! Потому что вся Европа знает: без моего прямого ведома ты отдать подобное распоряжение просто не посмел бы!

Я не кричал. Я говорил без открытой злости, скорее с неподдельным, ледяным интересом. Все-таки этот матерый интриган сейчас сам, хоть и с явной опаской, признавался в своих самоуправных, почти изменнических действиях.

— Я не успел вам вовремя доложить, Ваше Императорское Величество… — Дивиер побледнел, но взгляда не отвел. — Всплыли новые, весьма тревожные обстоятельства. Они касаются прямой деятельности австрийских разведывательных служб и откровенно враждебной политики венского двора по отношению к Сербии и истекающему кровью Белграду.

Его тон звучал обреченно — так говорит человек, решивший с закрытыми глазами ухнуть в ледяную прорубь с мыслью «будь что будет».

— Продолжай. Я очень внимательно тебя слушаю, — холодно подтолкнул я главу своей Тайной канцелярии, не меняя позы.