Царьград

В этот миг лицо Милоша Кобыличича исказила судорога непритворного, абсолютного ужаса. Все его многослойные политические шахматы только что были сметены со стола ударом тяжелого офицерского сапога.

— Ты не посмеешь! — выдохнул Милош. Его лицо побледнело, а огромные кулаки непроизвольно сжались.

— Еще как посмею, — ровным, почти ледяным тоном ответил Корней.

В этот момент Чеботарь меньше всего думал о геополитических последствиях. Его рука инстинктивно легла на рукоять пистолета, затертую до блеска. В нем говорил не дипломат, а командир диверсионного отряда, привыкший рубить узлы, а не распутывать их.

Но была и другая мысль, темная и холодная. Милош был предан России — это правда. Или нет? Но если эта преданность даст трещину под весом австрийского золота или страха? Корней смотрел в растерянные, бегающие глаза серба и выносил приговор. Не сейчас. И не прилюдно. Но в ближайшем же жарком бою, когда пороховой дым затянет улицы, тяжелая конусная пуля из нарезного штуцера вполне может найти спину предводителя восстания. И любой лекарь, даже если бы в этих краях практиковали вскрытие, списал бы это на меткий турецкий выстрел. Уж Корней знал, как отдать такой приказ своим самым доверенным пластунам.

— Ты пойдешь против меня? — сглотнув, спросил серб. В его голосе вызов смешался с неподдельным страхом. Он читал в глазах русского то, что не хотел бы там видеть.

Возникла заминка. Милош метался между уязвленной гордостью и инстинктом самосохранения. Наконец, он тяжело вздохнул и повернулся к австрийским эмиссарам.

— Господа, я попрошу вас не воспринимать это как арест, — тщательно подбирая слова и стараясь сохранить остатки достоинства, произнес Кобыличич. — Но ввиду сложившихся обстоятельств вам стоит остаться в этом помещении под охраной…

— Не обязательно, — бесцеремонно встрял русский полковник, разрубая эту нелепую попытку серба сохранить лицо перед Европой. Корней шагнул к столу, оперся на него костяшками пальцев и вперил тяжелый взгляд в австрийского аристократа. — Отправляйтесь-ка вы, господа, обратно в Вену. Тем же тайным путем, каким и приползли. И передайте своим кукловодам: для меня законом будет лишь предписание выслушать вас, которое даст официальный русский посол при вашем дворе. Кто бы сейчас ни надел на себя вашу осиротевшую корону.

Австрийцы переглянулись. Главный эмиссар едва заметно скрипнул зубами. Русский диверсант, не знающий придворного этикета, только что нанес им безупречный дипломатический удар.

Вся их миссия была чистой воды самодеятельностью. В высших эшелонах власти раздираемой кризисом империи не было дела до Белграда. Лишь пара амбициозных пограничных генералов решила под шумок прибрать к рукам сербские земли, граничащие с их кордонами, испугавшись, что они станут русским плацдармом. Идти к русскому послу, графу Румянцеву, за официальным дозволением на переговоры с сербами? Да это равносильно самоубийству для их карьеры!

Старший офицер оценил ход. Русский действовал на грани фола, но юридически он был неуязвим. Он не отказывал напрямую, но требовал соблюдения субординации союзных держав. Шах и мат. Игру на этом уровне им не потянуть.

— Хорошо. Мы уйдем, — процедил австрийский аристократ, брезгливо натягивая перчатку. Его водянистые глаза метали молнии. — Обеспечьте нам безопасный выход из города, полковник.

Чеботарь лишь удовлетворенно кивнул и указал на дверь.

— Что это было, Милош? — глухо спросил Корней, когда за эмиссарами захлопнулась тяжелая дверь, а стук их подкованных сапог стих на лестнице. До выхода к шатрам турецкого паши оставались считанные минуты, русско-сербская делегация уже безбожно опаздывала.

Серб устало опустился на стул, обхватив голову руками. — Не вини меня, Корней. Я выражаю интересы своего народа. Это политика. Пойми ты, у Российской империи нет общих границ с землями, где проливается кровь моих братьев! Вы далеко! А австрийские пикеты — вот они, за Дунаем! Душой я предан русскому Императору, клянусь тебе! Но разум… разум кричит мне, что мы не должны оставаться с австрийцами врагами, если останемся один на один.

Всё было так. Слова серба звучали горько, но на сто процентов разумно. Корней Чеботарь, остывая от адреналина, понимал это. Вот только он, прошедший не одну кампанию, привык доверять не политическим картам, а своему сердцу и звериному чутью. А чутье вопило, что верить Вене нельзя ни на грош.

— Пусть так, — неожиданно для Кобыличича согласился русский полковник. Поправил перевязь, одернул зеленый мундир и проверил, легко ли выходит сабля из ножен. — Пошли разговаривать с турками. Они нас уже заждались.

Вопреки всем опасениям серба, переговоры в османском лагере оказались поразительно короткими.

Шатер турецкого командующего пах розовой водой, крепким кофе и запекшейся кровью. Османы, еще вчера с фанатичной яростью бросавшиеся на сербские штыки, сегодня были сговорчивы и покладисты.

Блистательная Порта, чье сияние заметно потускнело в последних кампаниях, мыслила глобально. Паша потерял при штурме Белграда лучшие янычарские орты, и теперь ему нужны были все штыки и сабли, чтобы бросить их против главного врага — русской императорской армии. Мелкий сербский бунт можно было отложить на потом. Если русские будут разбиты в генеральном сражении, сопротивление и сербов, и болгар захлебнется само собой. Их вырежут без спешки и с наслаждением.

Поэтому турки соглашались уйти.

Правда, за это быстрое отступление пришлось заплатить цену, от которой у Корнея Чеботаря скулы свело судорогой. Милош, спеша закрепить успех и избавиться от турецкой угрозы, согласился на унизительное условие. Он приказал не просто отпустить всех пленных османов, но вернуть им личное оружие. Более того, туркам были возвращены захваченные в кровавых боях зеленые бунчуки и полковые знамена.

Глядя, как турецкие колонны, сохраняя строй и достоинство, покидают свои позиции под развернутыми знаменами, Чеботарь сплюнул на выжженную траву. Это не было похоже на победу. Это было похоже на отложенную смерть. Но город, израненный и дымящийся Белград, по крайней мере, получил передышку