Царьград

А вот как по мне… Да, конечно, работа была ювелирной, потрясающей. Но если принимать пищу за этим столом, то кусок в горло не полезет. Легко потерять аппетит, глядя на мастерски выписанные страдания мучеников, которые были тут повсюду. Я бы, не раздумывая, отправил этот пугающе красивый стол в наш новый музей, который уже вовсю функционирует и набирает силу.

Между прочим, мало того, что музей исправно работал, так он еще и приносил в казну весьма серьезные, полновесные деньги. Входной билет туда на данный момент стоил пятьдесят копеек. Это были огромные, тяжелые деньги даже для зажиточных мещан — отдать полтину на нечто совершенно нематериальное, просто на свое эфемерное духовное совершенствование.

Но тут вступала в игру пропаганда — великое и страшное оружие власти. С каким безумным упоением в столичных ведомостях периодически выходили заказные статьи, кричащие о том, что в России на данный момент выстроен самый лучший в мире музей! Что там собраны такие диковинные коллекции, которых нельзя будет увидеть больше нигде в цивилизованном мире, кроме как в холодном Петербурге. И что каждый добропорядочный, верный подданный императора просто обязан посетить это зрелище, дабы оно пополнялось еще бóльшими шедеврами мирового искусства…

Именно такими громкими, пафосными словами и писались эти передовицы. Правда, сейчас меня грызла тревога: не знаю, кто будет тащить эту лямку дальше. Ведь сразу после Рождества мой верный рупор, Антиох Дмитриевич Кантемир, покидает столицу. Он отправляется в далекую, неспокойную Молдавию, чтобы твердой рукой вступить там в суровые права моего полномочного наместника. Остается лишь молиться, чтобы этот гений дипломатии успел подготовить себе достойную смену — какую-нибудь зубастую, безжалостную акулу пера.

Я обвел взглядом зал. Лица у всех собравшихся здесь — ну, или почти у всех — искренне сияли каким-то первобытным счастьем и непритворным, светлым праздничным настроением. А ведь как часто в моем проклятом будущем мы из последних сил, фальшиво пытались искусственно создать себе предновогодний настрой, давно перестав всей душой и сердцем ждать чуда от этого праздника во взрослой жизни. Здесь же, в этом жестоком веке, всё было иначе — пронзительно чисто, не наигранно, в святом предвкушении праздничных таинств.

Была собрана вся императорская семья. Ну и патриарх. Больше никого не звал, чтобы не выделять. Хотя одна наглая морда, Алексашка, напрашивался. И я встречусь с ними и даже, вероятно, выпью. Уже через несколько дней ему отправляться в Персию и начинать войну с османами, вернее начинать новую компанию, раньше, чем наши войска двинутся на юг от Дуная.

И сейчас, в этой хрупкой утренней тишине все домочатцы казались безмятежно счастливыми. Наверное, кроме лишь двух человек. И один из них стоял с непроницаемо-серьезным, тяжелым лицом. Он мучительно осознавал и, возможно, до конца так и не смог примириться в своей душе с тем фактом, что многовековая культура празднования Рождества в патриархальной России неумолимо ломается через колено. И вот эти привезенные мной елки…

А ведь поначалу патриарх Феофан, сжимая кулаки в бессильном гневе, прямо называл эти чужеродные обычаи бесовскими, языческими. Он глухо, но отчаянно противился им, вступая в опасную игру с монархом. И его не смягчало даже мое жесткое предписание о том, что каждая такая елка должна быть непременно увенчана сияющей Вифлеемской звездой, символизирующей рождение Спасителя, а не поклонение темным духам леса.

Ещё одно тяжело застывшее, откровенно недовольное лицо за этим праздничным столом принадлежало Анне Иоанновне. Курляндская герцогиня, поджав тонкие губы, сверлила пространство мрачным взглядом. И причины на то были веские: она с треском, позорно провалила важнейшую государственную программу — строительство военно-морского флота своего нищего герцогства. Провалила она и подготовку матросов с офицерами, которых по моему замыслу следовало выковать из обнищавшего курляндского дворянства.

Все щедро выделенные мной золотые рубли она бездумно и жалко прогуляла. А больше я давать не собирался. Ни копейки. Моя воля была непреклонна: пускай теперь хоть одну тощую курицу растягивает на целую неделю, запивая водой. Я и без того вполне прилично, даже щедро ссудил денег всем своим племянницам на их содержание. Но дополнительное финансирование их дворов отныне возможно только в одном случае: если это принесет реальную, ощутимую кровью и потом пользу для самой России. И никак иначе.

Разительным контрастом ей служила другая моя племянница — Екатерина. Та самая, что некогда в ужасе сбежала в Россию от своего мужа-садиста из Мекленбурга. Сейчас она сияла. Я бы даже сказал, светилась не просто тихой радостью, а исступленным восторгом спасенной души. Мое прямое, жесткое вмешательство в ее искалеченную судьбу укрепило их семейные отношения, и ей пришлось вернуться к мужу, а ему ее принять. Но вернулась она уже не бесправной жертвой.

Я добился того, что сам покойный император Священной Римской империи под моим нажимом строжайше приказал своему вассалу даже пальцем не сметь трогать русскую принцессу. Более того, этот политический ошейник принес плоды: из Мекленбурга к нам в последнее время непрерывным потоком тянутся мастеровые — вполне недурные ремесленники и крепкие рабочие. В других германских землях пусть системно, но все же возводят ряд искусственных преград для исхода людей в Россию на заработки. А вот мекленбургский герцог мгновенно поутих и не чинит препятствий.

Ему хватило лишь одного моего слова. На тяжелых дипломатических переговорах, когда еще только выковывался окончательный, жизненно необходимый союз России и Австрии, я даже не намекнул, а сказал в лоб. Глядя в глаза австрийцам, я отрезал: вопросы кровной семьи для русского императора являются священными. И если какая-то мразь, мнящая себя герцогом на территории Священной Римской империи, будет сметь обижать мою племянницу, это станет более чем серьезной причиной для того, чтобы фундаментальный русско-австрийский союз рухнул, так и не родившись, или, по крайней мере, не состоялся в нужной мне степени.