Страница 73 из 74
Медсестра тем временем нацепила ему на палец датчик и включила монитор — на экране пошла кривая: за сто десять, рваная. Два удара подряд, провал, три удара, снова провал. Третье было видно и без монитора: он не мог лежать. Ни на спине, ни на боку, ни с поджатыми коленями. Люди с перитонитом лежат неподвижно, потому что любое движение отдается в живот. Этот же вертелся на каталке в поисках позы, в которой боль стала бы меньше.
Задержав взгляд на лице водителя, я прочел первую строку развернувшегося профиля:
Лапин Илья Степанович, 71 год…
Дальше читать не стал, запустил диагностику.
Диагностика завершена.
Объект: Лапин Илья Степанович, 71 год.
Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 118, АД 108/70, ЧДД 24.
Обнаружены аномалии:
— Острая окклюзия верхней брыжеечной артерии, эмболический характер.
— Острая ишемия тонкой кишки, ранняя стадия.
— Фибрилляция предсердий, тахисистолическая форма.
— Умеренная дегидратация.
Твою мать. Тромб в брыжеечной артерии, а за этой артерией тянутся несколько метров кишки, которой сейчас нечем дышать. И вот он лежал передо мной на каталке и просил дать чего-нибудь.
— Елизавета Петровна, — начал я, — у него мерцательная…
— Я вижу, — отрезала она, глядя на монитор. Медсестра как раз протягивала ей пленку с кардиографа, и Изотова пробежала пленку глазами. — Понятно. Пока не доказано обратное, считаем, что это сосуды. Сергей Николаевич, не мешайте, пожалуйста.
Я закрыл рот. Она была права, и по диагнозу, и по тому, что я мешал.
— Какие таблетки принимаете? — спросила Изотова у водителя.
— От давления… — Он назвал препарат. — И от сердца были, от тромбов. Только я их бросил.
— Когда бросили? — уточнила она.
— Да с неделю, — ответил он и снова застонал. — Из носа кровь пошла и не останавливалась, стоял над раковиной. Я и подумал, что от этих таблеток. Бросил пока. От них кровь не остановишь.
Изотова прикрыла глаза. Мерцательная аритмия, отмененный антикоагулянт, неделя без защиты, и вот тромб из левого предсердия долетел до брыжеечной артерии.
— Две вены, широкие, — сказала она медсестре. — Теплый физраствор, анальгетик. Кровь на общий, биохимию, свертываемость, газы, лактат, калий. Группу и совместимость. Антибиотик широкого спектра сейчас. Гепарин пять тысяч в вену, как только придет свертываемость, если там нет чего-то запредельного, а то мне сейчас лишнее кровотечение на столе не нужно. Позовите Кострову с аппаратом сюда, если она еще не ушла, пусть посмотрит живот на месте, вставать ему не надо. Звоните в Йошкар-Олу, сосудистое отделение, скажите, что везем острую мезентериальную ишемию, мерцательную аритмию, нужна КТ-ангиография с колес, аорта и брыжеечные сосуды. И машину готовьте.
Медсестра выскочила. Изотова наконец-то повернулась ко мне.
— Что-то хотите добавить? — спросила она сухо.
— Нет, — ответил я. — Сделал бы то же самое.
Я и в самом деле сделал бы то же самое. Своего томографа в Морках нет, ангиографии нет, сосудистого хирурга тоже. Пока живот мягкий, а давление держится, разумнее всего было гнать в Йошкар-Олу, где есть и аппараты, и люди, умеющие лезть в брыжеечную артерию. Она не пропустила диагноз, не потеряла времени на анализы ради анализов и не стала лечить его от гастрита. Что бы там ни говорила Сашуля на ее счет, сейчас передо мной стояла не профсоюзная деятельница, а хирург, и хирург вполне вменяемый.
Это было неприятно. Мелькнула эгоистичная мыслишка, что с бездарной Изотовой мне было бы проще драться, но я ее отогнал. Зато Лапин в надежных руках.
Кострова пришла с переносным аппаратом. Я отступил к двери, чтобы не мешать.
Узистка смотрела недолго, после чего, не отрывая датчика от живота, сообщила:
— Свободной жидкости нет. Петли тонкой кишки расширены, стоят.
Ни подтвердить, ни исключить тромб в артерии таким исследованием на переносном аппарате было нельзя. Изотова кивнула.
В приемное вышел Чугуев, за ним Бурштейн.
— Елизавета Петровна, чем мы можем помочь? — спросил Чугуев.
— Ничем, — ответила Изотова, глядя на монитор. — Водителя везем в Йошкар-Олу. Заседание придется прервать.
— Понял, — сказал Чугуев и отошел в угол — звонить в территориальный орган насчет машины для комиссии.
Бурштейн встал у стены рядом со мной и, глядя на каталку, тихо спросил:
— Плохо дело?
— Плохо, — ответил я так же тихо. — Но пока обратимо.
Обезболивающее подействовало, водитель перестал стонать и лежал теперь на спине, глядя в потолок. Дышал часто, но ровнее. В вену уже капал физраствор. Медсестра доложила, что свертываемость пришла, гепарин ввели, машина выехала, а Йошкар-Ола предупреждена. Чугуев дозвонился и вернулся к каталке, а следом в приемное заглянул Иванов и остался стоять у него за спиной. Изотова стояла у каталки и держала руку на его животе, изредка что-то спрашивая. Она не отходила, и это мне тоже понравилось.
И тут Лапин, повернув голову к Изотовой, с облегчением выдохнул:
— Фух, кажись, отпустило.
— Что отпустило? — спросила она.
— Живот. Почти не болит, — сказал он и слабо улыбнулся. — Вот же дурак, напугал всех. Полежу чуток — и поедем, Елизавета Петровна. Я довезу.
Медсестра выдохнула и перекрестилась. Из-за спины Чугуева подал голос Иванов:
— Ну вот, отпустило. Значит, может, и машина еще успеет?
Глядя на Лапина, я понял, что с таким лицом и таким пульсом никто никуда уже не успевает.
Изотова смотрела на руку водителя, лежавшую поверх одеяла, и я взглянул туда же.
Кожа стала серой. Не бледной, а именно серой, с влажным блеском, и на висках у него выступили крупные капли пота, хотя в приемном было холодно.
Изотова спросила Лапина, какой сегодня день, и он ответил правильно, но с задержкой, потому что вопрос дошел до него не сразу. Она снова положила ладонь на живот, надавила и остановилась.
— Давление, — сказала она медсестре.
— Восемьдесят пять на пятьдесят, — ответила та, глядя на тонометр. — Было сто десять.
Живот под ладонью Изотовой напрягся. Это было видно даже отсюда: мышцы, которые полчаса назад продавливались до позвоночника, теперь встали доской. Лежал он обезболенный, спокойный, серый, с падающим давлением и напрягающимся животом.
Понимая, что это значит, я повторил диагностику.