Страница 31 из 74
Клиническая смерть. Та самая изношенная выпивкой мышца, которую я увидел час назад, не выдержала и сорвалась в фибрилляцию: сердце не остановилось, оно дрожало, как желе, не качая ни капли крови. И у меня только четыре минуты, чтобы что-то успеть сделать. Не больше. Пять-шесть — это уже необратимые повреждения мозга.
Гималайский синел на глазах. И тут жизнь показала, кто есть кто. Все эти крутые и дорогие люди мгновенно превратились в беспомощную толпу и испуганно жались к стенкам. Блогер принялся снимать на телефон, а какая-то певичка, которая до этого исполняла на сцене непонятную песенку, вообще завизжала в истерике. Никто не знал, что делать, и перед лицом настоящей смерти они все спасовали.
Я же знал — и что делать, и, в отличие от любого врача на планете, что именно происходит под этой рыжей бородой.
— Вы, в синем! — ткнул я пальцем в ближайшего вменяемого на вид мужчину. — Звоните в скорую, скажите: остановка сердца, реанимация идет. Включите громкую связь и не отходите. Вы — к администратору: узнайте, есть ли в заведении дефибриллятор. Остальным отойти назад!
Растолкав гостей, я перевернул Гошу на спину и, уже зная ответ, все равно прогнал руками обязательный минимум: рот чистый, инородного тела нет, нормального дыхания нет, сонная артерия молчит. Учитывая, сколько народу сейчас вело запись, спектакль был необходим.
Дефибриллятора в заведении, разумеется, не нашлось. А фибрилляцию снимает только разряд, все, что могу я, — это гонять кровь к мозгу вручную и не дать коре умереть до приезда скорой.
Я встал на колени, нашел точку на грудине и принялся за жесткий непрямой массаж.
Качать сердце — работа тупая и тяжелая. Темп сто — сто двадцать в минуту, продавливать грудину сантиметров на пять и давать ей полностью расправиться, без пауз. Меняться положено каждые две минуты, потому что качество нажатий падает даже у тренированных, но занять мое место было некому. Вдохи рот в рот я делать не стал, потому что маски не было, а прерывать нажатия дороже.
Зато у меня был монитор, которого нет ни в одной реанимации мира. Диагностика висела перед глазами и обновлялась в реальном времени: на каждом цикле компрессий у строки АД появлялись цифры — жалкие, смешные, но появлялись. Кровь шла к мозгу. Кора жила. Я качал и смотрел, как Система вместо меня считает минуты, которые я у нее выторговываю.
Из телефона мужчины в синем диспетчер на громкой связи подтвердила: бригада едет, нажатия не прекращать. Я и не прекращал.
— Изольда! — позвал я, не сбиваясь с ритма. — Идите ко входу, встретите бригаду и проведете короткой дорогой. Бегом!
И она, к ее чести, не запричитала, а скинула туфли и побежала.
Зато над моим плечом тут же навис блогер с телефоном.
— Народ, тут такая жесть, Гималайский умирает… — пробормотал он, ловя ракурс.
— Убери телефон, — рыкнул я, продолжая давить на грудину.
Он не убрал, а присел на корточки, чтобы взять крупнее. И тогда рядом возникла Таисия. Она не стала ничего объяснять, а просто выдернула у него телефон из рук и утопила его в ведерке со льдом, где стояло шампанское.
— На моем празднике камер не будет, — жестко сказала она. — Еще раз достанешь телефон — вылетишь из всех списков, в которых состоишь.
В ресторане стояла тишина, только глухо похрустывало под моими ладонями да бормотал в чьем-то телефоне диспетчер. Люди вытягивали шеи и даже боялись пошевелиться.
Бригада прибыла бегом, следом влетела босая Изольда. Дальше я отдал Гошу профессионалам и коротко доложил: пятьдесят два года, остановка при мне, около восьми минут назад, нормального дыхания и пульса нет, качал непрерывно, рот чистый; перед этим видел признаки тяжелого поражения печени и, вероятно, алкогольной кардиомиопатии, а это уже забота стационара.
Монитор показал фибрилляцию. Разряд — и сразу снова компрессии, теперь уже руками фельдшера. Через две минуты повторный анализ, второй разряд, еще один цикл — и по экрану побежал наконец организованный ритм, а на сонной артерии затолкался пульс.
А когда медики уносили Гошу, старший бригады бросил мне на ходу «хорошо качали», и тишина разорвалась: светские львы и львицы, которые буквально пару минут назад насмехались, теперь смотрели на меня восхищенно.
Первым добрался один из тех двоих от колонны, с одинаковыми часами, — то ли Сытников, то ли Прокудин. Он взял мою ладонь двумя руками и долго тряс, успев представиться, но фамилию я не разобрал.
— Какая работа, Сергей Николаевич! Какая школа! — Он понизил голос до доверительного и увлек меня на полшага в сторону от чужих ушей. — Я к вам весь вечер присматриваюсь. У нас в комитете готовится большая программа по активному долголетию, бюджет очень серьезный. И знаете, есть форматы, где все решается… по-человечески, напрямую, по-партнерски, без этих конкурсных мытарств. Зашли бы ко мне на неделе, поговорили.
— Спасибо за доверие, — ответил я. — Только мы пойдем самым скучным путем: в феврале объявят официальный конкурс, и мы подадим заявку на общих основаниях. Вне конкурса я не встречаюсь и не договариваюсь — после одной недавней встречи это у меня железное правило.
— Какой… принципиальный, — протянул то ли Сытников, то ли Прокудин и, потеряв ко мне интерес, отошел к банкирше в изумрудах.
А следом ко мне неслышно подошел тот самый сухой человек от окна. Стакан минералки он так и держал в руке.
— Хорошо работаете, Сергей Николаевич, — сказал он, не протягивая руки. — И на ученом совете хорошо, и сегодня.
— Спасибо. Мы знакомы?
— Нет. И это пока к лучшему. — Он смотрел на меня спокойно, со сдержанным интересом. — Говорят, вы последний ученик академика Епиходова. А еще говорят, что делом о его смерти снова занялись серьезные люди. Наследство, Сергей Николаевич, вещь опасная. Берегите себя.
Он поставил недопитый стакан на край стола и пошел к гардеробу, ни с кем не простившись. Я запоздало потянулся к «Познанию сути», но между нами уже сомкнулись чужие спины. Кто это был? Доброжелатель или кто-то еще?
Достав телефон, я написал Владимиру короткое сообщение: «Был странный контакт. Нетелефонный разговор, наберу утром». Ответ пришел через полминуты: «Принял».
Развернувшись к Таисии, я сказал:
— Еще раз с днем рождения, Таисия Георгиевна. А теперь извините, мне пора работать.
— После того, что тут произошло… давай на ты, Сережа. День рождения у меня, имею право.
— Давай, — согласился я. — Пока, Тая.
И ушел оттуда, радуясь, что этот утомительный вечер наконец-то закончился.