ZONA. Дилогия

Вторую «риску», уже с сухой марлей, Фенимор бросил навесом в самое тело гитики. Тут должно было «мухобохе» уже проснуться всей, сбить «риску» наземь и поплясать на ней электричеством, с вонью и треском. (Из-за этой реакции «мухобохи» довольно долго принимали за тяжёлую локаль, за какую-то электрифицированную разновидность «говнодавки». Но гравитацией «мухобоха» не баловалась.)

Нулевая реакция. И на третью «риску» нулевая. И на четвёртую.

Всех гаек мира не хватит, чтобы убедиться, подумал Фенимор. Просто представь, что ты на пике трека, слева-справа «королевы дорог», назад в Зоне не бывает, а впереди всего лишь небольшая «мухобоха». Детский ведь сад, средняя группа. Ну стеганёт тебя железной крапивой по внутренностям, ну обгадишься от боли, ну покатаешься на той стороне по кочкам, пытаясь набрать воздуха на крик да мат. Ну сознание позволишь себе потерять на той стороне. А кровоподтёк по всему телу через какой-нибудь месяцок почти будет незаметен. Ведь нет ничего неубойного поблизости? Нет. Так что повезло тебе, Фениморище, с «мухобохой». И рядом, и не очень злая, и постоянная. Не гневи Матушку.

И ведь какой приз, какой ништяк, какой трек тебе бластится, если ты прав?

Нельзя было раздумывать. Ещё Бубнилда вылезет, трус первостатейный. Фенимор вошёл в гитику и спустя четырнадцать шагов вышел с другой стороны, на редко используемый, но безопасный отнырок дублирующего трека к кладбищу. И тут же, обозвав себя очень грязными словами, мысленно поставив перед собой святые лики своих девчонок и молясь им, он повернулся кругом, вошёл обратно, и спустя четырнадцать шагов назад оказался на исходной.

Ноги подкашивались, но несли его по тропе от несработавшей ни на вход, ни на назад гитики прочь как молодые и семимильные. Хамить он не хамил, не лез на обочины, не срезал углы, в нужном месте, где когда-то отметил (или показалось ему) спецэффект, «рисканул». Добрался до навеки выезженной-выхоженной в степи лысой дороги от города к военному кладбищу (закрытому ещё в семидесятых почему-то, никто не знал, почему), повернул налево. В облезлой неухоженной рощице квёлых топольков и акаций перед заколоченным вагончиком сторожки, ждали его со снаряжением на весь грандиозно задуманный, наполовину провешенный трек, назначенный стартовать именно мать-мать-мать сегодня, Весёлой и Барбос.

Весёлой не выдвинулся, разумеется, навстречу, ждал на месте, прислонившись к дереву. Барбос сидел — ну как это ещё называть? припал к земле? стоял на согнутых? сидел — на обычной лёжке, дальше у забора кладбища, где давно выломал себе полянку в деревьях. Фенимор издали старался понять, в сознании ли ЛИАЗ, двигается ли, не постиг ли его паралич, как «мухобоху» или Николаича, но ничего не понял: Барбос всегда отлично прятался и на несколько суток притвориться обычным остовом некогда популярного советского автобуса было ему нипочём, как лапой об асфальт.

Веселаго трясло. И он был очень серьёзен.

— Ты опоздал, Вадим.

— А ты в окружающей природе не ощущаешь, что сегодня опоздать нормально? — спросил Фенимор, толкая кулаком протянутый для приветствия кулак в перчатке без пальцев. Никак не отучить дурака от перчаток.

— Есть такое дело. Барбос в отключке. И вообще.

Фенимор сразу остановился.

— Что — «вообще»?

— Как на тонком льду. Неужели ты не чувствуешь? Потрескивает.

— Чувствую. Не так, как ты, но я тебя понимаю. Я как в будке высокого напряжения с завязанными глазами.

Весёлой покивал. И приготовился сказать «Вадим, давай табанить», но Фенимор опередил его:

— Подожди. Как ночь прошла?

— Барбос притащился в девятом часу. Мы с ним в него уложили, я перекусил, лёг спать.

— Где? В Барбосе?

— Ну да, — сказал Весёлой. — Ну надо же мне привыкать к нему, наконец…

— Надо. Дальше?

— Привык. Заснул, то есть. Он урчит, кстати, как кот, оказывается, когда не грохочет.

— Дальше, Серёга.

— Это относится к делу. Я проснулся в три часа от тишины. И он осел сразу ещё так, «пух!», как будто все колёса спустили, и носом в землю. Я «Барбос, Барбос!» — ноль реакции. Я вышел, осмотрел его, а что поймёшь? Автобус и автобус, ну с ногами. Не реагирует и не работает. И с тех пор в отключке. Тёплый, как всегда, но не работает. Ну я на «товсь» и начал тебя ждать. Часов в пять по тропе какие-то прошли из Зоны к границе. Далеко, не разглядел. А ты ещё и опаздываешь! Ещё пятнадцать минут и я бы…

— Значит, вот что. Зона в отключке вся. Как я понимаю. Как будто телевизор поставили на ожидание, понимаешь?

Весёлой почесал щёку, потом — нос.

— В отключке Николаич тоже. И все гитики. Понимаешь?

Весёлой усмехнулся.

— Я только что «мухобоху» на входе прошёл вперёд и сразу назад. Вообще ничего. Ноль реакции.

— Николаич опять умер?

— Не как обычно вне Зоны. Не зловещий мертвец. Просто как кукла. Паралич. Но зрачки реагируют.

Весёлой оглянулся на Барбоса.

— Вот-вот.

— Типа, полагаешь, такой «глаз бури»? — спросил Весёлой.

— Не знаю такого. Полагаю, затишье перед бурей. Ну помнишь, Яна покойная пророчествовала, потрясения, затишья, высоко, подземно, космос видит землю, мёртвые умрут, живые оживут, весь этот бред её.

— Никогда не считал её бред бредом, — резко сказал Весёлой.

— Никто не считал, — возразил Фенимор.

— Ну, хорошо. Допустим. И что? По-моему, надо табанить так, чтобы аж воду из реки выплеснуло, — сказал бывший волжский новый русский бандит. — Сколько я за тропой не смотрю всё утро, ни одного ходилы на выход, кстати.

— И даже больше. Даже на нейтралке ни одного не осталось. Кроме Туранчокса да Ольги при Николаиче. Ломанулись от Зоны прочь всем кагалом. Я наблюдал, чуть ли не драка на остановке у бомбил. — Тут Фенимор подумал о Грине Платонихине с его кагалом, но не стал упоминать об этом. Всё равно пересечения не предвиделось даже в обычных обстоятельствах. — Короче, ведомый, план у меня такой. Выход не отменяется. Но модифицируется.

— Во бля! — сказал Весёлой с выражением.

— Сейчас ты, ты — поскольку ты в Зоне уже полсуток — идёшь в «Две Трубы». Пятнадцать минут. Двадцать. Там тебя ждёт Жека с «рафиком». Всё заправлено, и в салон ещё канистры положены. И стандарт снаряги с оружием на двоих. Садишься за руль и едешь сюда. Только обязательно выйди за границу на нейтралку, обнулись от греха. Сообразил?

— Я пока слушаю, — сказал Весёлой, видом делаясь всё безмятежней и безмятежней.