Регистрация

— Что «Ульянчик»? Чего вы там понимаете? Я спрашиваю — дадите на памятник? Без вас не поставить. Поможете. Ну? Чтобы его подвиги помнили. Нет?

— У тебя был ужасный день...

— Вы на вопрос мне можете ответить, теть Марин? Не хотите? Да, дядь Максим? Не хотите? Потому что он — что? Убийца? Как вы там говорили?

— Я так не говорила... Он жертва, Саша... Жертва этой войны... И нам его жаль, безумно жаль, правда... Мы и не говорили, что убийца... Разве мы говорили такое, Максим?

— Бэээ... Мэээ....

Одеты вы только в красивенькое, а мясцо-то гнилое. Вон там опарыши в вас уже вовсю шуруют, зато брючки светлые по стрелочкам отглажены.

— Безумно жаль им. Вот ведь. Пиздите как дышите, — усмехнулась Ульяна. — А я не хочу, чтобы вы его жалели. Я вот им, например, горжусь, ясно? Он ради своих родителей туда пошел, ради меня, ради нашего будущего. Он туда поехал, чтобы хохлы на нашу землю не пришли, чтоб вы тут дальше могли рыбку вашу гребаную кушать и винчиком запивать. А вы этого не хотите понять.

— Ульяна...

— Так да или нет?

— Они все мялись.

— Ну тогда не о чем разговаривать. Не хотите — как хотите. Тогда че, уебен зи битте.

— Потоптались и ушли, и пакетик свой с собой прихватили.

Они спрятались у себя в спальне; Максим закрыл дверь, прислушался — не стоит ли Ульяна с той стороны?

— Она же специально это делает!

— И что? Ну и вот что теперь?

— Она нас в это все хочет макнуть, ты что, не понимаешь?

— Максим. Максим. Успокойся. Давай... Давай мы спокойно. Давай все же будем держать в уме, что у нее жених сегодня умер. Что у нее срыв.

— Да она спокойна как удав! Это у меня срыв! У меня!

— Просто держим это в уме, хорошо? Я о другом.

Марина поймала его за руки, чтобы он не размахивал ими так. Поймала и держала. Цепко. Ему стало неловко.

— Я тебя прошу. Мы уже все равно с тобой все сделали. Мы уже согласились, мы уже деньги сняли, мы уже их отдали. Уже все, Максим. Понимаешь?

— Ты сняла.

— Неважно, кто снял. Мы отдаем ей эти деньги. Мы с тобой решили отдать ей эти деньги, и мы понимаем, почему мы это делаем. Мы это делаем, чтобы уберечь нашего сына. Вот и все. А почему она принимает эти деньги, что она там хочет услышать — это ее дело. Ты согласен со мной?

Максим высвободил свои запястья: да никакая это не паническая атака, все под контролем. Марина говорила с ним вкрадчиво, будто кобру заклинала, и как соблазнительно было бы согласиться с ней — жаль, никак не получалось.

— Я не хочу врать. Почему я должен врать? Только я умоляю, не надо никаких пошлостей про ложь во спасение.

— Ты и не должен врать. Тебя просят просто согласиться с тем, что она поставит ему на могилу, что хочет. Ну поставит памятник и пусть поставит. Будет там какой-то нелепый памятник стоять за миллион рублей.

— Она там еще и напишет, что это от нас!

— Я тебя умоляю, Максим. Что она там напишет? Это она просто так говорит, чтобы тебя позлить. Из-за твоих этих нотаций.

— Нотаций?! Я еще теперь в этом виноват буду? Это ты, ты ее к нам притащила! Ничего бы не было, если бы ты не...

— Погоди... Тебя это, что ли, волнует? Что она напишет? Что кто-то узнает? Да брось. Никто об этом не узнает, Максим. Никогда. Кому она об этом расскажет?

— Об этом я буду знать. Я, Марина! Я буду знать, что она меня заставила это сделать. Что заставила меня это сказать! Сделать!

— Послушай меня. Все ровно наоборот.

— Это как так?

— А так. Если Кирилла отправят на войну, на фронт если его отправят, вот это будет беда. И не дай бог, что случится. Но даже если он без царапинки потом... Все равно это будет беда, просто другая. Навсегда. Вот об этом, вот это!

— Я понимаю это... Ты думаешь, я вообще ничего?..

— Ну вот. А она тебе предлагает возможность просто откупиться. Все, что тебе надо сделать, это танец перед ней станцевать. Ну? Ну и станцуй, господи, сложно что ли?

— Я не буду! Пусть она на хер идет со своими танцами! Я не буду унижаться! Перед кем — перед ней?!

— Ничего не изменится от этого в тебе, Максим. Ну? Ну я не так сказала. Пойдем, просто отдадим ей деньги, скажем, что на памятник, и завтра она уедет в свою Вологду. И эта история будет закончена. И мы про нее забудем.

— Я не могу... Я не хочу, Марин... Пожалуйста... Я не хочу в этом участвовать...

Марина отстранилась от него. Вздохнула. Посмотрела на него... Без надежды; и с жалостью. С обидной какой-то жалостью.

— Бедный ты, бедный. Бедный ты человек. Ладно. Не хочешь — не участвуй, Максик. Не хочешь — не участвуй. Я сама отдам и сама все скажу. Мне-то все же попроще. Я-то одной ногой уже там.

Она устало покачала головой, взяла опять этот треклятый пакет, мягко надавила на дверную ручку, вышла в коридор.

— Ульянчик... Ульян? Мы подумали. Конечно, давай. На памятник.

— Да ну? — спросила от себя далекая Ульяна.

Максима сначала теплой волной обдало: благодарность Марине. Что взяла все на себя. А потом горячей: стыдом. Он помялся еще и тоже выполз в коридор.

— Вот. И пусть, конечно, от Саши правильная память останется... Тут можно и гранитный будет поставить, тебе хватит...

Максим, хмурый, заставил себя сделать шаг вперед, к Ульяне. И еще шаг, и еще.

— Так пусть мне это дядя Максим все это скажет. С вами-то все и так понятно, — раздельно и четко произнесла Ульяна.

А он уже почти до них дошел, и не возвращаться же было, не убегать же. Он просто застыл на месте, и челюсть у него свело.

— Ну? — кивнула ему Ульяна. — Я слушаю.

Максим сжал кулаки и разжал. Сопли сглотнул. В голове колотилась птица, как в клетке, хотела улететь.

— Пожалуйста... — он мотнул тяжелой головой. — Не надо...

У Ульяны рот скривило. То ли улыбкой, то ли... То ли чем. Максим не смог ей в глаза глядеть.

— Ладно, дядь Максим, — сказала ему Ульяна. — Хуй с тобой. Давайте сюда свои бабки.

— А вот же, вот! — Марина сунула ей поскорей в руки пакет, пока та не передумала. — Тут все. Тут сколько нужно. На все хватит.

Легли в постель, не дожидаясь Кирилла. Каждый со своей стороны лежал, посередине граница. Молчали. Минут через двадцать Марина прошептала:

— Ты спишь?

— Нет.

— Я у нее спросила потом, когда ты ушел... Ульяна, ну ты же ведь не стала на нас писать донос? — она вздохнула.

— А она что? — Максим повернулся к Марине.

— А она мне говорит: ну а вы сами-то как думаете? Я ей — ну я думаю, Ульянчик, что ты не стала, конечно, ты же добрая девочка, мы семья...

— Ну и?

— А она плечами пожала.