Регистрация

Дошла Ульянина очередь. Вкусы — манго, фисташки, страчателла, лимон, шоколад, какао, арбуз, ваниль, клубника, чего только нет. Думала фисташки и розовый лепесток попробовать, а потом нахмурилась. Страчателла — белая с черными прожилками — вроде как шевелилась. Ульяна пригляделась, а это мухи по ней ползают. Перелезли с черного на коричневое, с коричневого на красное. Люди не замечают, берут. Мороженщица мух сгоняет, но лениво, только для виду.

У Ульяны опять подступило.

Не стала брать, отошла.

Ну и протелепалась еще на районе вот так неизвестно сколько: то присядет, то прислонится, то дальше пойдет. Несколько раз к ней тетя Марина пробивалась, но у Ульяны было ноль желания с ней общаться. И сообщения ее открывать не получалось. Мама еще перезванивала, но Ульяна ей написала, что занята. Надо раньше было подходить, мам. Теперь-то уже че. Тут уже абонент не абонент.

И вот только когда Татьяна Николаевна набрала ей, Ульяна почему-то решила ответить. С Татьяной Николаевной их теперь кое-что связывало. Надо было послушать.

— А ты ушла, да?!

Ульяну то, что Саша умер, высосало. А Татьяну Николаевну словно бы наоборот накачало. Уже на повышенных, сходу.

— Ушла.

— А в морг ты не хотела бы зайти, проведать его?

— Проведать? Что там проведывать-то?

— Я с доктором поговорила.

— И че?

— Будь ты проклята, вот что! — крикнула Татьяна Николаевна.

— Все сказала? — ответила ей Ульяна.

Ульяна не вешала трубку, пускай та ее костерит. Не спорила. Ну поругай, поругай, а я тебя послушаю. Это было как руки себе тупой бритвой резать, чтоб спустить лишнее из распухших вен. От грязного лезвия заражение вышло, поехала гнилая кровь по сосудам, царапалась, воспаляла Ульянины внутренности, загустела, свернулась, не хотела цедиться наружу.

Это все Ульяна и сама про себя знала, что ей Сашина мать рассказывала. Надоело слушать. Она ведь там тоже не плакала, подумала Ульяна, только изображала.

— Че ты причитаешь? Когда в армию его посылала, ты не причитала, а теперь вот запричитала, да?

Только к вечеру зарулила к дому. Вошла, а там ее уже ожидают. Стол накрыт, все торжественные, чисто пионеры перед Лукашенко на линейке.

— Кушать будешь?

— Не хочется.

Вот не лезло, реально. Упала на кровать потная, в подушку лицом. Грязь пульсирует, глаза сухие. Полежала так без движения. Ничего не отпускало. Тетя Марина постучалась в дверь. Ульяна не разрешала ей войти, но та все равно вошла.

— Ульянчик... Мы вот тут с Максимом обсудили... Ты не читала мои сообщения, да?

— Неа.

— Ну вот. Мы, во-первых, поняли, что вчера все очень погорячились. Наговорили друг другу всякого... Зря. И мы хотели бы сказать, что мы, со своей стороны, не совсем правы были.

— Чистый ангел.

Ульяна перевернулась, оттолкнулась, поднялась. Тетя Марина тут одна была, дядь Максим в извинениях не участвовал.

— Так, и?

— И во-вторых, мы тебе деньги сняли. Вчера у нас не было наличными столько, а сегодня сняли, всю сумму, которая тебе требуется. Возьми, пожалуйста.

— Это мне вчера надо было, теть Марин, а сегодня мне не нужно уже, — сказала ей Ульяна. — Что же вы вчера-то не дали с дядей Максимом?

— Ну... Это и неожиданно было, и... Я тебя прошу, возьми, — тетя Марина выхватила откуда-то подарочный бумажный пакет, какие в универсамах продаются, с золотыми ленточками и прочей хохломой, и протянула его Ульяне.

— А мы и так уже расписались, — сказала ей Ульяна.

— Как? — растерялась тетя Марина.

— А так. Мир не без добрых людей.

— Поздравляю! Правда... — улыбнулась ей тетя Марина. — А ну тогда на свадьбу... На свадьбу вам с Сашей... Вы же будете отмечать, да?

Что ты тут будешь делать, какие добрые люди. Загнали в угол и облагодетельствовать хотят. Воины света, блядь.

— А дядь Максим где? Он что, не поздравляет? — поинтересовалась Ульяна.

— Он да, он тоже. Максим! Максим, подойди, пожалуйста... Вот, это от нас обоих.

Дядя Максим из кухни подтянулся, кивнул Ульяне невесело, глядя ей куда-то в рот.

— Да ладно, я шучу. Не будет свадьбы.

— Почему?

— А Саша умер потому что.

— Да ты что?! — ужаснулась тетя Марина; а дядя Максим аж посерел.

— Прикиньте.

Они переглянулись. А она их обоих подсекла и к себе вела, как лещей на спиннинге. По хуй им было обоим на Сашу, клоунам. Ульяна-то знала, о чем это был разговор. Уж не о Саше. Московские дядя и тетя.

— Господи, Ульянчик... Мы... Прими наши... Наши соболезнования...

— Да. Да.

— Мерсишки. Так что можете бабульки свои, бабосики, оставить при себе.

Но тетя Марина все стояла со своим дебильным сувенирным пакетом, не понимала, как это Ульяна его не хочет принимать. А Ульяна ждала, пока до нее дойдет, пока впитается.

— Я прошу тебя, Ульяна... Я прошу, возьми. Ну зачем ты так? Тебе ведь малыша еще растить... Точно лишним не будет. Не на одно, так на другое. Пока еще от нашего государства дождешься...

Не о ней они заботились. Это они ее своими подарочными рубликами усыпить хотели, от нее откупиться. А от нее нельзя было больше откупиться. Там не про куплю и не про продажу уже все было, а они этого никак не могли вкумекать, сладкие москвичата. Ей другое теперь требовалось.

Чего просить?

И вдруг оно само ей в голову пришло, из ниоткуда, а вернее, из всего прожитого. И сразу зажглось, сразу захотелось на них это выплеснуть. Не просто уже уебать их похлеще, а сорвать с них это все белоснежное, от которого у нее глаза резало, догола их раздеть, как вот она сама перед ними голая была, а потом еще и шкуру с них спустить, чтобы стало видно, из чего они сделаны: да просто из мяса, как и Ульяна, как и все люди. А то, пока они с иголочки одетые стояли, рядом с ними, чистюльками, ей было неуютно, от себя самой неаппетитно.

— А знаете, что? Я могу взять.

У дяди Максима лицо порозовело, а тетя Марина обратно задышала. Снова стала тянуть ей пакет, хотя у Ульяны руки еще висели вдоль тела. А Ульяне не пакетик с бумажками нужен был. Ей нужно было доказательство, что все люди одинаковые, а не одна она мразь. Ульяна хотела послушать, как у них хребет хрустеть будет, если на нем попрыгать.

— Я вот Саше хочу памятник поставить. На могиле. Что он герой. Герой СВО. Вот я на памятник бы взяла у вас. Дадите мне на памятник? От меня будет — и от вас, получается.

Они заюлили, скуксились. Дядя Максим на тетю Марину аж фыркнул, он-то, видать, и на свадьбу жертвовать не хотел, но заставили.

— Ну что, дадите?

— Ульянчик... Мы понимаем...