Регистрация

— Между прочим, — сказала Марина негромко, — между прочим, если бы Зеленский жалел своих людей, вот как хотя бы мы их жалеем, он мог бы просто уйти. Эвакуировался бы в теплое местечко под гарантии безопасности, и все бы сразу закончилось.

— Что ты порешь?!

— А что, разве это не так? С нашим-то все понятно уже: да, тиран, да, кровопийца, тут двух мнений быть не может. Но мы про него давно все знаем. У крокодила нет заднего хода. И будь он проклят за то, что это начал. Но их-то... Зеленский. Он-то что? Ну неужели ему своих людей не жаль? Своих собственных людей? Что это за патриотизм такой?

— Прекрати немедленно пороть эту чушь, я тебя умоляю. Ты вообще хотя бы осознаешь, что ты несешь?!

— Просто два мачо меряются своими причиндалами, а по обе стороны границы гибнут люди. Которые могли бы жить себе и жить. Вот, что я сознаю, Максим.

Максим сел рядом с ней. Она по-прежнему не хотела его видеть. Они сорвались по сыпучему песку в яму, они падали вниз, с такой скоростью падали, что кишки к глотке прибились, и не было уже никакой кухни вокруг, не было никакой квартиры, была только одна чернота.

— Марина. Ты это серьезно? — еле-еле ворочая языком, словно инсультный, спросил у жены Максим.

Он вдруг почувствовал, что может с ней развестись.

— Ты ее очень обидел, Максим, — ответила Марина. — Она пойдет и напишет заявление.

— Да ничего она не напишет, Марин! Ничего! Это все понты пустые! Это все бабский шантаж! Симуляция истерики! Это блеф!

— Кого ты лечишь, Максим? — Марина покачала головой. — Кого ты тут на чистую воду собрался выводить?

— Ты знаешь... — тихо сказал он. — Ты стала какой-то другой. Вот после этой выставки про Мариуполь и... После этих кадок чертовых... Вот ты тогда еще стала другой. Вот раньше ты бы никогда не стала ее оправдывать. А теперь... Знаешь, почему? Потому что ты сама в это все одной ногой уже вступила. Ты не ее оправдываешь, Марин. Прямо вот на Мариуполе, я тогда еще подметил.

Марина перевела наконец на него глаза — опухшие, сочащиеся, схваченные красной паутиной. Губы у нее дрожали. Она вздохнула-ахнула и запричитала, как деревенская:

— Ты вообще понимаешь, в каком мире мы живем, Максим?!.. Ты ничего не понимаешь!.. Ничего!

Вскочила, схватилась за телефон, стала звонить кому-то. Расхаживала по коридору, закусив губу, писала сообщения — ну Ульяне, точно. Потом увидела, что Максим из кухни за ней следит, и закрылась в комнате.

Он остался один.

Да не посмеет она писать заявление. На родных? На свою собственную семью? И из-за чего — из-за того только, что он все ей сказал, как есть? Да она сама все знает про себя прекрасно, она даже и не собиралась отпираться. Ну, наследство. Наследство и наследство, какое есть. Что он, ранил ее, бедняжку? Хватит даже думать об этом, смешно, просто смешно, ей-богу.

Как она зло про Кирюху. А он-то, балда, думал, что поладил с ней, что ее очаровал, что подружились. «Вашего Кирюшеньку». Вот ведь сука.

Ничего она ему не сделает. Чай, не тридцать седьмой на дворе. И Собянин правда заявлял, что от двадцать второго года повестки отменили всем, кого тогда не призвали. Была где-то новость, точно была, иначе они ни за что не позволили бы Кириллу вернуться.

Максим набрал Кирюхе — только зря гудки послушал. Каждый гудок еще царапал барабанную перепонку, еще поддавливал трепещущий лоскут в груди. Перенабрал — та же история. Написал ему сообщение — «Когда будешь?» — и сидел, как кретин, с открытым чатом в Вотсапе, ждал, пока тот соизволит прочесть. Потом вспомнил, что Вотсап для дедов, а Кирюха в телеге больше, написал в Телеграм. Там две галочки стало — доставилось, но читать Кирилл ничего не собирался. Вот чем ты занят таким, интересно, что прочесть не можешь?

Не надо было поддаваться на его нытье, не надо было позволять ему возвращаться из Грузии. Пообтерся бы там, закалился, дальше поехал бы, в Европу какую-нибудь, да пусть хоть в Таиланд. Нет, ему тут медом намазано, в Москве. Клубы, девки... Друзья его эти. А карьера? Да какую ты тут карьеру собрался делать, фантазер, тут одни только опричники карьеру хорошую могут сделать. Ясно же было, что ничего путного при жизни его поколения тут не будет уже, что все сломано, что пока царь не преставится, никто даже ничего чинить не возьмется. Нет же, блин.

Он снова набрал ему. Три пропущенных, мог бы уже сообразить, что у отца к нему что-то серьезное. Что он, трахается там, что ли, в самом деле?! Да даже если и трахается!

Максим плеснул себе вискаря, рука дрогнула, перелил. Стал выбивать себе лед из формочки — уронил на пол. Нагнулся, попытался поднять — ледышка ускользала — и в конце-концов залетела под кухонный гарнитур, откуда ее было не достать. Лежала там, тянула, бесила. Как осколок, который хирург не заметил и не выковырял.

Он принялся искать доказательства того, что Собянин действительно отменил все лишние повестки. Отрыл октябрьскую заметку в «Коммерсанте». Перечитал. Да, отозвали все 17 октября 2022 года. Мобилизационные пункты в московских музеях были закрыты. Одновременно с этим о выполнении мобилизационного плана объявил губернатор московской области Андрей Воробьев. Ну вот. Ну разумеется. Отозвали. Пусть шантажирует, сколько хочет. Сделал глоток, стал зачем-то искать дальше, черт знает, зачем. И напоролся на какую-то статейку на «Медузе» о том, что мобилизацию объявлял Путин, и только у него, дескать, есть право мобилизацию завершать, а он ее не завершил, так что формально она все еще продолжается, а в некоторых регионах и не формально.

Хлебнул еще, набрал Кириллу. Вокруг осколка воспалялось.

А потом в дверь зазвонили. Настойчиво, нагло. Максим пошел открывать, но Марина была там уже первая. Заглянула в глазок, поправила волосы, отодвинула мужа от двери: «Уйди».

Вошла Ульяна — насквозь мокрая. Ни здрасьте, ни пол-здрасьте, сквозь обоих них глядит, шмыгнула только носом, прошлепала мокрыми ногами в гостиную, уселась в Максимово глубокое кресло, врубила телевизор. Выбрала себе канал: «Россия».

Там опять шел этот цирк уродов, злые паяцы кривлялись, ведущий щелкал хлыстом. Максим прошел мимо, но достало и до кухни.

— А я считаю, и это мое мнение, что нормально совершенно их называть «хохлами». Мы кого так называем? Мы не всех украинцев так называем. Мы называем так тех, кто на Майдане скакал, кто скандировал там «Москаляку на гиляку». Тех, кто в Донбассе детей убивал восемь лет! Вот кого. Это, я извиняюсь, не украинцы. Это и есть самые настоящие хох-лы! И мы еще с ними будем церемониться, что ли? Нет, конечно! И никакой жалости к ним мы испытывать не должны!