Регистрация

Марина, оторвавшись от руля, вскользь глянула на экран, кивнула Максиму: ну поговори.

— Привет, Митяй.

— Шалом, православные! — с ходу зарядил тот. — Ну, как Вадика отпраздновали? Я ему набирал тоже.

— Очень мило, — сказал Максим.

— Где сидели?

— «Пандемониум» на Никитской. Новый.

— Фьюжн небось? Чем потчевали? Зимбабвийский батат с иранской черной икрою и нежный кумкват с молодой архангельской сельдью?

— Да я уж не помню. Но вкусно, к сожалению.

— Зато я все помню, — засмеялся Митя. — По ночам мне этот батат снится. И молодой картофель, взращённый послушниками Валаама, со взбитыми сливками из молока буйволиц. Что там еще было... На иврите ресторан будет «мисада», кстати.

— Там все на месте, Мить, — заверил его Максим. — Приезжай.

— Нет уж, спасибо. Лучше вы к нам.

— Чем это лучше? Вас там вон как бомбят, даже у нас показывают. Вот что вы там сидите? Стоило и сваливать.

— Ну, ко всему привыкаешь, — сказал Митя. — Да, Макс?

— Не ко всему.

— Ко всему! — уверенно возразил Митя. — Ну а как там, вот наши собрались за столом все. Про войну говорили?

— Про вашу или про нашу? — начиная злиться, что Митя втягивает его в эти разговоры по телефону, кольнул Максим.

— Про войну с Украиной.

— Слушай... Давай при встрече, ладно? Ну ты уже забыл, что ли, как тут у нас?

— При встрече... — разочарованно вздохнул Митя.

— Ну что ты хочешь услышать? — перемогая голос сжимающихся внутренностей, сказал ему Максим. — Ну конечно, все против. Из наших только Андрей зетнулся прямо по-серьезному, но его Вадик и не позвал бы. А так... Эммка тост сказала против войны. Тут все все понимают, Мить. Никто не за. Но а что мы сейчас можем? Никто ничего не может. Присесть только можем, а больше ничего.

Марина бросила на него предостерегающий взгляд, покачала головой: тоже понимала, что по телефону, хоть бы и по Вотсапу, такое обсуждать неуместно. Только Митя не понимал. Раньше знал, а теперь забыл. Не хотел помнить, бравировал склерозом.

— Уехали бы и не пришлось бы так.

— Куда? У меня, в отличие от тебя, нету дедушки-еврея.

— У всех есть дедушка-еврей, — самоуверенно заявил Митяй. — Вопрос в том, насколько прижало. Видимо, вас пока что не прижало.

— Да и вообще, — рассердился Максим. — С какой это стати мы должны уезжать? Это наша страна. Пусть эта питерская банда вся из нее уезжает.

— Наша страна! — хихикнул Митя. — Какой же ты котик все-таки. Страна победившего фашизма.

— А у вас что? — перебил Максим.

— Ну сейчас аколь беседер, что называется. Но вот как две недели назад когда барагозили иранцы, пока что вроде такое не повторялось. Двести ракет баллистики по Тель-Авивчику. Вот тогда, конечно... В миклате сутки, и каждую ночь азака, а потом уже в миклат надоело бегать, просто в маамад с компом садишься и киношку смотришь.

— И что, не страшно?

— Страшно. Ну как страшно — не успеваешь охуевать. Но это, понимаешь, такое чувство... Что это твой дом. Дом, понимаешь? Страна маленькая. Сел на ракевет, через полчаса ты в Иерусалиме, а через час — в Хайфе. На тебя напали. Ты ответил. Они всю Газу тоннелями перерыли. Наши зашли на танках, выковыривают их. Вот всех выковыряют и будет мир. Надо просто дождаться. Ну и еще с Ираном.

— Кого всех?

— Арапчат.

— Там же гражданские, — сказал ему Максим.

— Там они автоматы в руки с тринадцати лет берут, — сообщил ему Митя. — Ты телевизору меньше верь.

— А это не то же самое, что у нас? — спросил Максим. — Звучит похоже.

Марина показала ему, что хорошо бы закругляться уже. Да и к дому почти подъехали.

— Вообще не то же самое, — ответил Митя.

— Но похожего много, — сказал ему на прощание Максим.

Три года всего прошло, а человек уже на непонятном языке разговаривает и думает на нем же. А пока в Москве жил, как-то они друг друга с полуслова понимали.