Страница 76 из 112
А его сын – я вспомнила лицо младшего Кострова на пересадочной станции, за секунду до того, как стайка скртчим заслонила его от меня, – мой брат. По генетической линии. И по биологическому родству.
– Как-то слишком всё сложно, Анна Жановна, – призналась я.
В висках заныло неприятной болью. Я потёрла их ладонями, – легче не стало.
Профессор положила ладонь мне на запястье.
– Прости, – мягко сказала она. – Но мы решили не утаивать от тебя такую информацию. Каждый носитель разума имеет полное право знать, от кого он рождён и кто его ближайшие родственники.
Я кивнула. Мне всё ещё никак не удавалось уложить в своём мозгу потрясение: Костровы, отец и сын, – моя родня. Самая близкая, какая только на свете есть – после Сае и мамы. И диалог с ними невозможен точно так же, как и с мамой. Как и с Сае, из-за того, что его нет сейчас со мною рядом. Вот же беда…
– Ты не обязана с ними общаться, – верно поняла моё замешательство Анна Жановна.
– Мне бы только Сае найти… – тихо вздохнула я.
Сае. Никого я не хотела видеть рядом с собой, никого вообще. Ни близких, ни дальних родственников, никаких вообще. Только Сае. Его молчаливое присутствие, синие глаза, тёплое крыло на плечах, – до боли. Под лопаткой резало от тоски. Как мне найти его? Где?
Но с поисками Сае Анна Жановна помочь не могла.
***
Сама терапия никак не ощущалась, как будто ничего со мною не делали вообще. Разве что я спала больше обычного. Мне разрешили принести блокнот и альбом, разрешили рисовать, вообще, я могла делать, что угодно, кроме, разве что, покидать палату и прилегающие к ней холл и коридор. И то, это было заботой о моей же безопасности, поэтому воспринимать всё это как железную клетку я не могла.
Что я внезапно ощутила с пугающей силой, так это защитные барьеры, окружавшие не только мою комнату, а и вообще весь комплекс лабораторий – в цветах, запахах и красках. Они были намного сложнее того, , который, как я понимала теперь, укрывал от меня Аркадию. Спонтанные выбросы психокинетической силы у подопечных Центра никто не собирался выпускать за пределы допустимого.
Однажды восприятие наконец-то потускнело и словно бы выцвело. Замер количественного выражения моей психокинетической силы, индекс Гаманина, показал серьёзную просадку. Не до нуля. И даже не меньше тысячи. Но мир потерял свою прежнюю безумную красочность, и сложно было сказать, плохо это или хорошо. Цвета не раздражали и не заставляли застывать в них всем вниманием, как случалось раньше, но зато они стали тусклыми, и я никак не могла перестроиться, заставить себя воспринимать мир по-новому. Мне казалось, будто я против воли потеряла что-то, и потеря вызывала неожиданно сильную боль.
Анна Жановна терпеливо объяснила мне, что из-за неправильного зачатия некоторые гены продублировались, вместо одного необходимого для функционирования паранормы набора, стало два, вместо двух – четыре. Научный язык практической биоинженерии я полностью воспринять не смогла, но поняла главное: влияние генных дубликатов на мой организм необходимо было полностью исключить. Надо было сделать что-то ещё, этого я и вовсе не восприняла, как ни старалась. Но первым признаком того, что всё идёт по плану, было как раз падение индекса Гаманина вдвое от прежних значений…
Ночью мне снилось, что Сае вернулся. Я очень остро чувствовала его. Лёгкие касания кончиками пальцев – такие реальные, такие настоящие – и вот уже мурашки по всему телу. Поцелуи и объятия – и вот уже огонь снаружи, огонь во мне, огонь вокруг. Я вскидывалась в полумраке – вмонтированные – нет, выращенные! – в стене осветительные цветы-звёздочки никогда не угасали совсем, как будто врачи и лично Анна Жановна прописали запрет на полную темноту для меня.
До сих пор не знаю, испугалась бы я темноты или же нет…
Однажды наутро, приходя в себя от мучительного сна, в очередной раз показавшегося явью – наши с Сае безудержные ночи в Огневом – я вдруг увидела, что стена изменилась. Дерево исчезло или трансформировалось, послужив материалом, основой, для рисунка. Стены не стало, вместо неё в комнате проявился портал в прошлое.
Я с сердечной болью узнала мрачную скалу и полоску пляжа перед нашим домом, оставшимся там, на Аркадии. Штормящий океан. Рваные облака на пронзительно-синем небе, таком синем, какое бывает только у нас в начале бабьего лета. Клянусь, до меня даже будто запахи донеслись!
Соль. Йод. Выброшенные за ночь сиреневые водоросли. Их всегда полно по берегам в это время года. Терпкий, горьковатый аромат осенних цветов на наших клумбах. И мой Сае…
Он сидел на валуне, поджав под себя одну ногу, а вторую согнул в обеих коленках и обхватил руками. Крылья трепетали за спиной, готовые в любой момент ударить и поднять своего обладателя в воздух. Я почти чувствовала ветер, бивший в лицо – именно таким я и запомнила Сае в те дни, когда он жил у нас.
Я подошла, толком ещё не проснувшись, протянула руку, – мне казалось, ещё немного, и Сае примет мою ладонь, а потом мы вместе с ним взмоем в вышину, к солнцу, ветру, свободе...
Ладонь наткнулась на холодный камень как на барьер.
Да, пока я спала, паранорма «съела» дерево, распылила его на составляющие и сложила в рисунок. Спонтанный выброс. Хорошо, что рядом не оказалось никого, могло бы задеть фатально. И тоже… распылить и пустить на составляющие.
Надо было зафиксировать картину подписью, чтобы она уже никогда больше не менялась и не тянула энергию из всех, кто неосторожно к ней приблизиться. Но я медлила.
Время исчезло. Не было прошлого, ведь его уже не изменить. Не осталось настоящего, в нём уже нет моего Сае. Оставалось только будущее. Тот день и час, когда мы встретимся снова. Он же наступит когда-нибудь. Не может не наступить!
Картина начала меняться. Цветы текли, перемешиваясь причудливым калейдоскопом. Шагали за зловеще-малиновый закатный горизонт гигантские волны. Извергался вулкан, заливая мир багровой лавой. Вспыхивали и угасали звёзды, рождались и умирали миры. Но Сае не возвращался из хаоса, как ни старалась я разглядеть в пугающем водовороте его лицо. Меня саму затягивало и размывало в чудовищной воронке, а я ничего не могла – да и не хотела! – с этим делать.
«Верь мне», – просил меня Сае, и его грустная улыбка впечатывалась в душу кровоточащей раной.
Верь мне… а я усомнилась.
Всего на миг.
Но хватило и этого.
Сае исчез, а теперь исчезаю я сама. Наверное, правильно. Зачем мне жить, если я сама толкнула любимого в водоворот судьбы…