Коронация

Тульское — двадцать четыре сажени за пять месяцев. Пензенское — двадцать две. Вятское — двадцать девять; там холоднее и лес свой. Смоленское — двадцать три. Симбирское — двадцать одна при одиннадцати днях простоя. Порховское — двадцать пять.

Последнюю ведомость он сначала положил не в ряд, а поверх остальных. Я вернул её на место.

Восьмое — шесть.

На каждом листе стояло, сколько дворов возило и сколько раз ездило. Подделать эти записи одному писарю было мало: пришлось бы заставить дворы забыть, когда они запрягали своих лошадей.

— Пустую избу могли топить? — спросил я.

Свешников потёр ладонью колено, согревая пальцы.

— Неделю могли. На второй сход спросил бы, отчего тягла возят в дом, куда дети не ходят.

Дрова доказывали только огонь. Но поимённая раскладка показывала, как долго деревня соглашалась этот огонь кормить. На пяти листах подводы шли ровно, месяц за месяцем.

В Симбирском феврале зияли одиннадцать пустых дней. Свешников принёс записку фельдшера и положил её в этот промежуток. Корь. Одиннадцать дней училище стояло; за всё это время не приехало ни одной подводы. Фельдшер писал о детях, староста — о лошадях. Строки совпали по дням.

Тамбовский пакет в общий ряд не вошёл. Там лес не рубили, а покупали; об этом уезд предупредил ещё в июне и тогда же приложил цену. Вместо возок лежали счёт торговца, расписка и акт обмера с четырьмя подписями, одна из них — человека, платившего из мирского сбора.

Свешников поставил ладони ребром, изображая поленницу.

— Сажень в длину и вышину. Третья мера — полено.

Поленница давно сгорела, но в день приёмки четверо могли взять меру руками, и один платил за неё общественными деньгами. Тамбовское число шло другой дорогой, зато оставляло след.

На восьмом листе, написанном лучше всех, стояли октябрьская и декабрьская вывозки. Между ними и после них белело место. Я провёл ногтем от декабря до края бумаги. Ни одной подводы.

Запрос ушёл земскому начальнику, не в управу. Через неделю пришёл короткий ответ: приговор постановлен, дрова разложены; общество наняло возчика за деньги, денег ему не платили с декабря. Школу топили остатком осенней вывозки, через день. Термометра в классе не было вовсе.

Свешников поднёс лист к окну, проверяя, не стёрта ли строка. Бумага была чиста.

Это было единственное место за всю зиму, где мне соврали, и соврали не в числе, а в умолчании: лучший из восьми отчётов не содержал ни единой неправды.

Оставался Порховский.

Порховский прислал два числа.

Дров вывезено сполна и в срок, по приговору села, что при почтовом тракте, — того самого, которое постановило свой приговор одиннадцатого января, когда заречьевские дрова кончились, а зима не кончилась.

Учащихся, посещающих ежедневно: девятнадцать.

По спискам сорок один.

И одна строка от учителя Хмелёва, приписанная в конце и к отчёту не относящаяся: что из девятнадцати тринадцать сельские, а шестеро заречьевские и ночуют при школе, в его комнате и у сторожа, с воскресенья по субботу, ибо ходить им девять вёрст, а обуви нет.

Из двадцати двух заречьевских ходили шестеро, и те не ходили, а жили при школе.

Всё было исполнено. Здание стоит, печь топится, учитель на месте, жалованье идёт, приговор постановлен, дрова вывезены сполна. Не исполнилось только то, ради чего всё это затевалось.

Я послал за книгой, которую видел у Победоносцева в феврале прошлого года и о которой тогда не подумал.

Сергей Александрович Рачинский, «Сельская школа», издание девяносто первого года. Тот самый Рачинский, которого мне называли в свидетели, а не в доводы, и который двадцатый год держит школу в Татеве и просит одного: чтобы к нему не присылали учителя из города.

Нужное место нашлось на четвёртой странице.

«Девять десятых из учеников наших сельских школ не ходят в школу, а живут в ней. Деревни наши так разбросаны, ученики наши так малы и так плохо одеты, что лишь из одной, много из двух, трёх деревень они могут ходить».

Победоносцев говорил мне о географии ещё в феврале. Я признал его правоту и всё равно построил по бумаге, которая не знает возраста ученика и того, есть ли у него валенки.

Порховский уезд просил о втором училище — в Заречье, на готовом фундаменте, к сентябрю, на двадцать два ребёнка.

Я велел дать.

И велел прибавить к нему то, чего он не просил: при каждом из восьми училищ пристройку в две комнаты для ночлега, с третьей печью и с полатями; сорок пар валенок на училище; и прибавку сторожу за то, что он эти валенки сушит и топит третью печь.

Считал я это на обороте порховского отчёта, и вышло вот что.

Пристройка обходилась вчетверо дешевле училища: восемь пристроек стоили как два училища, валенки — ещё половину. Третья печь требовала ежегодных дров, и платить за неё со сторожевой прибавкой должна была казна.

Итого разовая прибавка равнялась двум с половиной училищам, а содержание третьих печей и сторожей оставалось ежегодным.

За эти деньги шестеро порховских ребят переставали спать на полу у учителя. Девять вёрст отменяло только заречьевское училище, которое строилось отдельно.

Этот расход я провёл отдельной строкой, как содержание. Если девять десятых учеников живут в школе, то школа — общежитие, в котором учат; притворяться классом с партами значило строить вслепую.

Второго марта я подписал то, ради чего считалась вся эта зима.

Программа расширяется. Не на восемь губерний и не на все.

Правило вышло в три строки.

Уезд, желающий войти в программу будущего года, представляет три вещи. Приговор общества о своей доле. Приговор о топливе с поимённой раскладкой. Ведомость вывозки за минувшую зиму по любому действующему в уезде училищу — хоть церковному, хоть земскому, хоть одному на весь уезд.

Кто покажет, что топил всю зиму, получит на постройку.

Кто не покажет — получит счётчика и год сроку.

О бедности в правиле не сказано. О заслугах и ходатайствах тоже. Сказано одно: покажи, что у тебя уже горит.

Свешников прочёл правило и сказал:

— Ваше величество, правило это дурно тем, что по нему пройдут не самые нуждающиеся, а самые исправные. И хорошо тем же самым. Я двенадцать лет смотрю, как раздают по нужде. Всякий раз выходит, что нужду показывает тот, кто умеет её показать. А исправность подделать нельзя: она пахнет дымом и стоит денег тому, кто её показывает.

Год назад пятьдесят два уезда получили отказ с четырьмя числами и недостающим признаком.