Коронация

Потом он взял папку, поднялся и простился.

Он уехал в седьмом часу.

Про слова о милости я сверил: их было меньше на две строки, вычеркнутые канцелярией как повтор. Строки я вернул именно поэтому.

На другой день я всё-таки велел узнать, сколько человек стоит за второю статьёй, — велел тихо, через Свешникова, и не объясняя, для чего.

Ответы пришли в неделю, и было их три.

Департамент окладных сборов дал одно число, считая по окладным спискам. Министерство внутренних дел дало другое, считая по губернаторским отчётам, и оно было меньше первого без малого на треть. Третье пришло из Иркутска, куда Свешников написал частным порядком человеку, которого знал по службе, и в нём стояло, что кочевые роды переписаны в последний раз давно, что часть их с той поры откочевала за границу, а часть осела и записана дважды, и что всякое число, какое мне подадут отсюда, будет неверно, и вопрос лишь в том, в какую сторону.

Три ведомства, три числа, и ни одно из них нельзя предъявить.

Сосчитать вторую статью в самом деле было нельзя: считать было некому и нечем.

Вечером Свешников принёс февральскую папку.

В ней лежали: ведомость по восьми уездам за январь, запрос из Москвы о числе шатров на Ходынском поле, докладная о цене керосина, два прошения и расписание.

Расписание я в тот вечер не открыл.

К проекту манифеста я ещё возвращался: вычеркнул одно слово и вставил другое. Оба касались престолонаследия, не милости.

А то, что он сказал про дверь, я не записал никуда, потому что записывать это было некуда: у меня заведены тетради на сроки, на признаки, на людей и на расходы, и тетради на то, чего нельзя проверить, у меня нет.

Кому в этом порядке дано миловать, я не знал тогда и не знаю теперь.