Коронация

Согласно прошению, уволить от должности обер-прокурора Святейшего Синода и члена Комитета министров, с оставлением в должностях члена Государственного совета, статс-секретаря и сенатора.

Два первых слова прочтут прежде всех остальных, и в них всё дело: просил он, а не я.

В Комитет министров его ввёл мой дед, и ввёл лично, не по должности: по обер-прокурорскому званию туда прежде не садились, а кто и сидел, тот сидел как министр по другому своему ведомству. Стало быть, из двух отнятых мест одно было службой, а другое — подарком, который держался пятнадцать лет и кончился в один день.

Три оставленных значили, что он никуда не делся.

Из Государственного совета не уходят. Он будет сидеть там и говорить, когда спросят, а иногда и когда не спросят, — и говорить ему теперь можно то, чего нельзя было говорить обер-прокурору. Обер-прокурор отвечает за ведомство. Член Государственного совета не отвечает ни за что, кроме собственных слов.

У двери он обернулся. Так же, как в феврале.

— Я говорил вам, что года через два все станут считать правильно и никто никого не любить.

— Помню. Записал тогда же, дословно.

— Я ошибся в сроке, — сказал он и вышел.

Вторым указом, той же пачкой, обер-прокурором назначен был Саблер. Второго января он приехал представиться.

В мундире. Говорил ровно двадцать минут. Не возразил ни разу.

Первое условие назвал превосходным. Сказал, что епархиальные советы примут его с радостью.

О втором не сказал ничего.

Я не спросил: он согласится, а после исполнит так, чтобы никого не задеть.

Проводив его, я открыл памятную книжку на странице с одним именем.

Под именем Хмелёва записал число. Потом две строки, сказанные у двери, — февральскую и декабрьскую, одну под другой. Февральская без декабрьской больше не читалась.

Потом дописал третью, свою. Чтобы помнить, за что заплачено.

Порховский предводитель остался председателем уездного училищного совета.

В четвёртом часу пришла депеша из Москвы.

Сергей Александрович спрашивал, кого я назначаю к испытанию и на какое число. И прибавлял: на Ходынском поле по снегу начали размечать места под буфеты, а утверждения порядка он просит не позже конца января, ибо после разметки распоряжаться будет уже не по чему.

Число он назначал сам.