Коронация

Со времён окладной службы у него сохранились знакомые в трёх губерниях: два податных инспектора и волостной писарь. Они писали без дела, по старой памяти. Двое из троих в последних письмах независимо друг от друга обронили одно: в нынешнем августе ссыпщики объявили цену ниже прошлогодней на ту же дату.

Свешников разложил письма рядом с листом. Нижняя стрелка упёрлась в них.

— Урожай лучше, — сказал он. — При лучшем урожае цена должна быть ниже. Я не утверждаю, что причина тут. Я утверждаю, что не знаю.

— А кто знает?

Он перебрал оба листка, будто ответ мог оказаться на обороте.

— Никто, ваше императорское величество. Уездные хлебные цены соберут к декабрю. Для годового отчёта.

Частное письмо волостного писаря дошло до титулярного советника раньше государственного числа. Не окажись у Свешникова этих старых знакомых, в декабре на мой стол легло бы среднее по губернии — аккуратное и уже бесполезное.

Третий месяц реформы измеряли числа, ходившие из Петербурга в Петербург. Витте ещё раз посмотрел на два измятых письма и сел.

Я не стал ни утешать его, ни ковать железо, потому что за девять месяцев в этом кабинете выучился одному: человеку, который сам произнёс про себя худшее, надо дать полминуты и не мешать.

Через полминуты он сказал:

— Это чинится.

Чинилось это двумя вещами, и обе оказались дешёвыми до неприличия.

Первая — цена.

Петербургский курс полуимпериала телеграфируется раз в неделю во все губернские города и оттуда рассылается по уездным, где вывешивается на видном месте: при почтовой конторе, при волостном правлении и при казённой палате, где она есть. Не докладом, не циркуляром. Листом, который может прочесть человек, умеющий читать, — а если не умеет, ему прочтёт вслух писарь, потому что писарю за это будет положено.

Витте возразил, что уездный ссыпщик и без того знает биржевую цену не хуже министерства.

— Знает, — сказал я. — Пусть теперь знает и тот, кто ему продаёт. Я не назначаю цену. Я убираю у одного из двоих преимущество, которое всё это время состояло из чужого незнания.

Вторая вещь была та самая, о которой мы условились в мае, — и она уже лежала у меня на столе, только я до августа не понимал, зачем она мне нужна.

По решению восьмого мая всякое отделение Государственного банка, не попавшее в список платящих золотою монетой, обязано было в двухмесячный срок донести, чего ему недостаёт и во что это обойдётся.

Донесения пришли к июлю.

Полсотни донесений повторяли три вещи: нет двери с караулом, весов и человека. Двадцать девять отделений писали про дверь, сорок одно — про весы, все — про обученного кассира.

И суммы стояли смешные. По всем пятидесяти с лишком выходило меньше, чем казна теряла на неустойке за один месяц приостановленных коронационных подрядов.

— Двери и весы делаются к ноябрю, — сказал Витте, посчитав. — Люди — нет. Кассира учат полгода.

— Значит, полгода. Начинайте учить нынче же.

Он спросил, откуда брать людей, и вопрос был не риторический: кассир, умеющий принять монету по весу и пробе, не берётся из воздуха и не переучивается из писаря за месяц.

Брать их предстояло оттуда же, откуда берётся в России всё: от тех, у кого они уже есть. Восемь контор и двадцать пять отделений, попавших в майский список, имели таких людей по два и по три. Каждый из этих кассиров обязывался выучить одного человека для соседнего отделения — не оставить своё место, а именно выучить чужого, присланного к нему на полгода с сохранением содержания по прежнему месту.

Витте сосчитал людей по майской ведомости. Их хватало, чтобы принять всех полсотни присланных служащих: к первому марта обученный кассир будет в каждом отделении, и ни одного нового штата для этого не понадобится.

Потом прибавил, что додуматься до этого следовало ему, а не мне, и что он не додумался, оттого что думал о золоте, а не о людях, которые его считают.

И вот тут пришлось платить.

Следующий этап реформы откладывался, пока в уездном городе не станет возможным то, что с июня возможно на Мойке.

Он выслушал это стоя.

— Ваше величество, все четыре февральских условия исполняются. Запас держится, курс не шелохнулся, урожай будет средний, недоимка по вашим восьми не растёт. Я имею право просить следующего этапа. Я его прошу.

— Имеете. И условия исполняются. Я не отказываю по ним.

— Тогда по чему?

— По пятому, которого мы в феврале не написали. Я не пойду дальше, покуда выгода доходит только до Петербурга. Не оттого, что это несправедливо, Сергей Юльевич, — справедливость мы с вами обсудим когда-нибудь на досуге. Оттого, что если через год мужик почувствует, что твёрдый рубль сделал его беднее, вашей реформы не станет — и не станет её не по расчёту, а по крику.

Он взял перо и вписал пятое условие сам.

Взамен он потребовал — и потребовал справедливо, — чтобы срок был назван. Не «покуда починится». Число. Мы поставили первое марта, к четвёртой земской проверке, чтобы обе линии сходились в один день и мерились одним отчётом.

В тот же вечер принесли московскую копию.

На московской копии стоял номер одиннадцать.

Десятой я не видел.

Я проверил по описи: десятая ушла из Москвы двадцать восьмого июля, а до Петербурга не дошла — почтовая книга показывала её отправленной, канцелярская — не полученной, и разбирать это предстояло теперь неделю.

В одиннадцатой стояло, что промоина на дальнем участке к августу сошла, как и обещал городской инженер, а на её месте открылись две ямы, прежде водою залитые.

Инженер был прав. Промоины действительно нет.

К описи прилагалась мера: глубина обеих ям, расстояние от постоянных предметов, час, число и три карандашные подписи.

Мартовская форма работала за шестьсот вёрст от меня, руками людей, которых я не видел.

Приятно было ровно полминуты.

Новость была двухнедельной, и читал я её вторым. Первым — человек, который в мае будет отвечать за поле.

Так я и хотел. Сам подписал.

Приятного в этом было мало.

Двадцатого августа Свешников принёс тульскую бумагу.

Подрядчик, обещавший тридцать четыре дня, отчитался на семнадцатый.

Здание поставлено. Крыша перекрыта. Полы настланы. Печи сложены обе.

К бумаге приложено свидетельство уездного члена управы о полной готовности к первому сентября.

— Ваше величество, — сказал Свешников, — тут всё сходится.

— И печи?

— И печи.