Страница 89 из 207
Мозаика в его голове, несмотря на полный раздрай, начала потихоньку складываться. Слова Победоносцева, которого он почитал авторитетом в вопросах совести и морали, заставили его покачнуться и от органического неприятия на уровне эмоций перейти к обдумыванию ситуации.
— Что же мне делать? — наконец, спросил Ники после долгой паузы. — Матушка говорит, что я должен принять его как инструмент. Но как я могу принять то, что противоречит самой моей сути?
Победоносцев вежливо улыбнулся.
— Вы, Николай Александрович, человек доброго, христианского сердца. Это ваш величайший дар, но и ваше испытание. Ибо зло часто рядится в одежды добра. Вам будет трудно. Очень трудно. Вас будут терзать сомнения, вас будут пугать. Но помните одно: вы — наследник престола не по своей воле, а по воле Божьей. И Господь не посылает человеку испытаний, которых тот не может вынести. Что же касается вашего брата… Он грешник, причем грешник убежденный, в этом его трагедия. Но будьте внимательны к тем, кто вам будет что-то нашептывать про него. Ищите корысть. Как и в словах тех, кто станет его защищать.
— Даже в ваших?
— Даже в моих, — кивнул Победоносцев. — Человек слаб и всякое может случиться. Георгий Александрович же, несмотря на весь тот балаган с цыганскими плясками, который его сопровождает, за эти несколько месяцев уже сделал больше, чем иные чиновники за десятки лет службы. Из главного я бы выделил те стрельбы, которые позволили открыть глаза на ложь, которой мы сами себя убаюкивали. И вовремя открыть. До войны. А не умывшись кровью во время нее. И второе — это лекарство.
— Какое лекарство? — удивился Ники.
— Он обратился в приют Андреевского собора для испытания лекарства от чахотки. Это мне доложили по линии Синода. И он это не афиширует. И создал, оплачивая из своих средств еще два исследования — иных лекарств.
— Оно действует? Это лекарство.
— Мне сказали, что да. Не без нюансов, но это вполне себе действенное средство на ранней стадии чахотки. Согласитесь, человек укушенный или одержимый бесом таким заниматься не станет. Тем более — так тихо. Его же интервью и выходка с Гиппиус, несмотря на совершенно ужасную форму, нанесли урона врагам трона больше, чем вся наша политика последних десяти или даже двадцати лет.
— Вы одобряете его эти выходки? — удивился Ники.
— Публично — никогда. Только вот так — между нами. Понимаете, он прикидывается типичным русским барином. Шумный, задорный. Ему не хватает лишь цыган раздобыть себе и медведей плясовых для полноты картины. Но это лишь декорации, за которыми он ведет совсем другую работу.
— Но зачем?
— Эта декорация?
— Да. Почему нельзя все это делать чинно?
— Такова его натура, — развел руками Победоносцев. — Хотя… одну мысль мне подсказал Макаров. Я ведь его тоже вызывал к себе поговорить. И он сказал, что Георгий Александрович опасается, что наши враги будут нам вредить. Оттого полагает нужным прятать приготовления до поры до времени. И в этом есть определенная сермяжная правда. Впрочем, даже так принять весь этот балаган мне сложно…
Я как продрал глаза, просто сел в авто и уехал всем своим кортежем. Не оставаясь на второй день.
Дерзко.
Но я не мог просто больше здесь находиться. Особенно после вчерашнего, испытывая и злость, и стыд за то, что сделал. И зарекаясь пить более пары стопок в будущем. Слишком уж кровь начинала играть, слишком уж хотелось приключений…
Доспал в дороге.
Было неудобно, но я недосып сказался, да еще на свежем, прохладном воздухе.
Добрались до города.
Это я заметил сразу — как въехали на булыжные мостовые, так и глазки открылись. Сами понимаете — кататься по гребенке стиральной доски — удовольствие ниже среднего.
— Останавливай, — скомандовал я.
Вышел.
Размялся.
Попил водички из фляжки. Ей же смочил лицо после сна.
— Как аппараты?
— Исправны вроде.
— Осмотрите бегло. Заправьте из канистр. И поехали, по городу покатаемся.
— Может, до дома и отоспитесь?
— Не хочу. Боюсь, что напьюсь. Вчера натворил глупостей по пьяни. Надо прийти в себя и подумать.
Никто возражать не стал. И уже минут через тридцать мы тронулись дальше. Погода стояла свежая, можно даже сказать прохладная. Ночью явно подмораживало. Но мне нравилось. Мне было хорошо.
Доехали до Невского. Попетляли, свернув с него. Но ближе к Лиговскому вернулись обратно на Невский. Проехали дальше. Добрались до Невской заставы на Шлиссельбургском тракте. И тут один из аппаратов заглох.
Мне же все еще было удивительно мерзко на душе от всего этого великосветского говна. Хотелось к людям. К простым людям — хотя бы просто поболтать. Но они, видя нашу компанию, пугались ее.
Я огляделся.
И приметил чуть в стороне вывеску «Вечерняя воскресная школа». А сейчас как раз было воскресенье. Туда я и направился. Всегда было интересно посмотреть на то, как проходили занятия в такого рода заведениях.
Вошел.
— Что вам угодно? — спросила какая-то бабулька.
Я глянул на нее пустым взглядом и, ничего не ответив, пошел дальше. Она хотела что-то крикнуть или даже попытаться меня остановить, но вошедший следом Никита положил ей руку на плечо и произнес:
— Не шуми, мать.
— Там же занятия идут.
— Так и он не дурак. Сообразит что к чему.
На это уже бабулька не нашлась что ответить. Села на место. А Никита, понимая, что куковать просто так тут будет скучно, решил ее начать допытывать о житье-бытье.
Я это слышал уже краем уха.
Пройдя небольшой предбанник, я открыл дверь в класс и вошел.
У доски стояла молодая учительница, удивительно похожая на Скарлет Йохансон. Только в дурацком платье и без макияжа. Ну и чрезмерно бледная.
Рядом с ней, на стульчике за преподавательским столом сидел какой-то интеллигентного вида мужчина. Но не лощенный, как многие ухоженные чиновники, а простой. Он, к слову, тоже выглядел чрезмерно бледным.
Ну и зал оказался набит рабочими.
— Продолжайте-продолжайте, — примирительно поднял я руки. — Я просто посижу в уголке.
— А вы, простите, кто? — спросила учительница.
— Собираю материалы о работе учебных заведений вашего рода для предоставления в министерство народного просвещения замечаний и предложений.
— Морской офицер? — удивился тот мужчина, который сидел за учительским столом.