Наследник империи. Дилогия

Часть 3 Глава 5

14 ноября 1892 года. Гатчина

— День насмарку, — тяжело вздохнув, произнес я.

— Что ты! Жорж! — немало удивился Ники. — Мамин день рождения же!

— Мамин — да. Но все эти церемонии… — я махнул рукой. — Впрочем, неважно. Главное поскорее официальная часть бы прошла.

— Ты не хочешь сделать маме приятно?

— Если бы не хотел, то сказался бы больным, — отмахнулся я. — Только из-за нее я и приехал вчера вечером.

— А эти твои самобеглые коляски, — осторожно произнес Ники, — они зачем тебе?

— Быстрые. С ними легче перемещаться по всей округе. На весну готовлю автопробег до Москвы.

— Готовишь? — удивился Ники. — Это как?

— Положа руку на сердце — автомобили ужасные. Сто верст без поломки — чудо. До Гатчины с двумя-тремя мелкими поломками обычно доезжаем. А после возвращения — перебираем многие узлы. Смазываем. Чистим.

— Морока какая, — покачал головой Ники.

— Морок, — согласился я. — Но он того стоит. Я привлек шикарного изобретателя — Костовича Огнеслава Степановича, серба в русском подданстве. Мы с ним затеяли большую доработку авто.

— Разве может серб сделать лучше французов? — немало удивился Ники.

— Скажу тебе по секрету, братец, наши ведомственные прозевали его двигатель. Да, чудной. Но вроде того, что немцы сделали и французы у себя поставили, только мощностью не две, а восемьдесят лошадиных сил. Ни во Франции, ни в Германии сейчас нет ничего похожего. Но наши чиновники не интересуются делами державы. Им бы начальство не потревожить лишний раз, да тишину с покоем не нарушить.

— Ты так говоришь, словно тишина — это что-то скверное.

— Так и есть.

— А что в ней плохого?

— Вспомни место, в котором всегда тихо.

— Много есть таких мест.

— Всегда тихо, братец, только в могиле.

Ники промолчал.

Ему явно не нравились мои слова, но он не возражал. Я же резюмировал:

— Жизнь, братец — это движение, шум, борьба. В жизни нет и не может быть того покоя и умиротворения церковного, какое мы всем государственным аппаратом пытаемся утвердить. Оттого и держава наша шевелится, только если напряжение высокое на нее подать, то есть, в испытания великие вляпать. В остальное время — что хладный труп.

Брат развивать тему не стал.

Чуть помолчал и пошел по делам. Нахмурившись.

Я же отправился просто бесцельно гулять по коридорам дворца.

Дядю Лешу я сегодня уже видел.

Он поздоровался максимально нейтрально, и мы разошлись. Подчеркнуто друг друга не замечая. После статьи про дрейф материков скандал по всему научному сообществу случился невероятный.

Не только и не столько в России.

Скандал!

Ну хорошо. Не скандал. Сенсация. Отчего газеты Парижа буквально неделю бурлили, сводя его с ума моей персоной.

— Когда это уже все закончится? — спросил я тогда, глядя в спину жирного борова, что, слегка колыхаясь, удалялась по коридору. Себе под нос.

— Всему свое время, — хлопнув меня по плечу, произнес Михаил Николаевич, который внезапно оказался удивительно близко.

— Да?

— Его не так сложно убрать с пути, — улыбнулся он. — Достаточно начать дергать по делам на высоком уровне, скандалами или еще чем, вынуждая по шесть-семь месяцев кряду сидеть в столице.

— Боров не выдержит?

— Боров? — переспросил Михаил Николаевич, хохотнув. — Пожалуй, что да. Боров — отличное прозвище. А то семь пудов августейшего мяса слишком изящно.

— Я бы и про дядю Вову так сказал.

— А вот про него не стоит. — стал серьезен Михаил Николаевич.

— Понимаю. Потому и молчу. Хотя его подход к делам меня бесит изрядно.

— Да? Чем же? — спросил он и сделал приглашающий жест, предлагая пройтись.

— Порой мне кажется, что он советуется лишь со своими французскими друзьями. И живет во Франции, здесь же, скорее в командировке. Как наместник французского императора, которому поручили приглядывать за туземцами.

— Боже-боже, Жорж, что у тебя за язык? — покачал головой дед Миша.

— Поганый язык.

— Понимаешь? Это хорошо.

Мы немного прошли в тишине, пока не добрались до библиотеки. Пустой.

Вошли. Оставив дверь открытой, чтобы видеть, кто подходит, и нас не подслушивали тайком.

Сели в кресла.

И я произнес:

— Помните те дебаты, которые разгорелись вокруг новой винтовки?

— Как не помнить? Несколько лет шла. А что?

— Я их тут перечитал. Всю подборку. И обнаружил две печальные вещи. Первое — Драгомиров гнул свою линию. Где-то сам. Где-то ему подпевали. В сущности, его посчитали правым сразу и автоматически, обсуждая дальше лишь детали.

— Он уважаемый человек, — развел руками дед Миша.

— Вечно у нас уважают не тех. — фыркнул я.

— Опять ты ерничаешь… — покачал он головой.

— Я бы назвал его идиотом, если бы он ни был умен. Просто… просто он живет в другой эпохе. Если бы он родился на век раньше — стал бы звездой.

— Он и сейчас звезда.

— Скорее проклятие. И стрельбы это отлично показали.

— Его статья, несмотря на то что многие ее критикуют, достаточно здравая. Мы не можем дать нашей пехоте должную стрелковую подготовку. Поэтому нужно исходить из посыла, что она стрелять не умеет.

— И что, с ним снова все согласны?

— Почему все? Я намедни разговаривал с Николаем Николаевичем Обручевым. Он хоть и не выступает против Драгомирова, но и не согласен с ним.

— Меня, наверное, ругал.

— Нет. — серьезно произнес Михаил Николаевич. — Я его о тебе спросил, и он признался, что на стрельбах его накрыло изрядной злобой. Ведь все, за что они боролись все эти годы, ты играючи разрушил самым нелепым образом. Но потом его отпустило. Как Драгомиров разродился статьей, так и отпустила. Очень уж она ему пришлась не по душе. Говорит, не туда идем. А чем ее парировать пока не знает.

— Интересно. — задумчиво произнес я. — Мне казалось, он уже окостенел на своей службе.

— Немного бронзы, конечно, наросло. — улыбнулся Макаров. — Но ты ее и отбили, Георгий Александрович. Ногой. Без всякого пиетета.

— Это интересно. При случае можете ему передать, что у меня есть ответы.

— Прям так и сказать? Без конкретики?

— На самом деле я им там, на стрельбище, дал ключи к решению проблемы. Но меня или не услышали, или не захотели услышать.

— Ты лучше мне, старику, расскажи. А уж я подумать, как это все и кому поведать.