Наследник империи. Дилогия

— Георгий Александрович, — осторожно произнес Зволянский, — это все удивительно интересно, но… понимаете, мне по долгу службы нужно приглядывать за великими князьями. И вы по возвращении с Кавказа ведете себя очень странно.

— Не похож на прочих великих князей? — улыбнулся я.

— Совершенно. Вот скажите на милость, зачем вы эту всю возню затеяли с Зальцманом? А ведь он не единственный. Вы, как мне кажется, словно что-то пытаетесь собрать… но я пока не могу понять логики.

— Техногенный кластер.

— Что, простите?

— Дело Зальцмана отлично легло в нишу того конгломерата, который должен будет выпускать перспективное оборудование для нашей армии и флота.

— Для армии и флота? Мастер по очкам? — немало удивился визави.

— По линзам, Сергей Эрастович, по линзам. Если все сложится, он будет у меня выпускать оптические прицелы для нужд артиллерии. И не только. Он ведь сам линзы для очков вытачивает по рецептам и полирует, делая это отлично. Это то, что мне нужно.

— Однако! — улыбнулся Зволянский.

— А что делать? — развел я руками. — Дело долгое, дело сложное. Впрочем, думаю, вы отлично понимаете это и сами.

— Вполне, — кивнул визави. — Но вы не афишируете свои цели. Это, признаюсь, наводило меня на пасмурные мысли.

— Наши заклятые друзья охотно будут мешать всему разумному и созидательному в нашей стране. Да-с. Поэтому я и желаю сохранять определенную тайность своих дел.

— Заклятые друзья, — снова посмаковал это название Зволянский, — вы просто сыплете меткими оборотами.

— И едкими. — улыбнулся я. — К слову, Сергей Эрастович, если вам это не претит, то мы смогли бы сотрудничать.

— Мы? Как же? — нахмурился Зволянский.

— Не подумайте ничего дурного. Я тут прочитал рассказы Конан Дойла о приключениях сыщика — Шерлока Холмса. И меня, признаться, это очень зацепило как идея. У нас же в обществе скверно относятся к вам и вашим делам. Нос воротят. Считают чем-то низким. А о том, что именно вы и подобные вам люди стоят между мирной жизнью и мерзавцами всех мастей. Об этом мало кто задумывается. Вот я и подумал, что было бы славно перевести на русский и как можно шире распространить всякие произведения, прославляющие сыск. Романтизирующие его. А если выйдет, то и подобрать толковых студентов, жаждущих жить с пера, и пойти дальше — начать заказывать им рассказы, повести и романы о наших сыщиках и разведчиках, которые своим неприметным трудом спасали раз за разом Отечество.

Зволянский внимательно на меня посмотрел. С каким-то подозрением и… неверием что-то.

— Я что-то не то сказал?

— То, но… я не ожидал этого услышать.

Я открыл ящик стола. Порылся там и достал листок, исписанный аккуратным почерком.

— Вот, я попробовал составить перечень произведений, которые могли бы нам помочь на первых порах. Пока мы найдем подходящие таланты среди молодых литераторов.

— Символистов и декадентов? — усмехнулся Сергей Эрастович.

— Нет, — решительно покачал я головой. — Это все пустое. Лишь тумана наводят. Надо искать живых людей, которые не стесняются своего существования на этой бренной земле.

— Вы знаете, Георгий Александрович, все это просто отлично. Нет, без шуток, замечательно. Но как мы сделаем эти книги популярными? Ведь если люди их не станут читать, то грош цена им. И все труды насмарку.

— Нужно их запретить. — улыбнулся я. — Публично: с помпой и скандалами. А потом самим «из под полы» распространять.

— Что, простите?

— Как декаданс стал популярным? Очень просто. Он гоним. А запретный плод сладок. Хотите потушить упадок и привлечь внимание к чему-то созидательному? Создайте запретительную шумиху вокруг нужной нам литературы, и студенты побегут ее читать.

— Вы думаете? — улыбнулся Зволянский.

— Никогда заранее этого точно знать нельзя, но покамест раз за разом происходило все это именно так. Как только начинали вещать во всех газетах о том, что либерализм — это замечательно, сразу же начинал взрывным образом расти уровень консерватизма и прочих почвенных вещей. Начали «топить» за консерватизм? Резко стала раздуваться оппозиция либерального и чем черт не шутит социалистического толка. Это как с подростком, который пытается назло бабушки уши отморозить.

— Это… занятные наблюдения, и я, пожалуй, соглашусь с ними. Но почему?

— Это же элементарно, Уатсон. Народ просто не доверяет власти. — пожал я плечами с виноватой улыбкой.

— Не доверяет?

— Отмена крепостного права в 61-ом. На словах — вон какая славная штука. А на деле? Просто новая, более суровая кабала для крестьянства через выкупные платежи, а также ограничения их доступа к лесам, пастбищам и прудам. Как это ни ужасно, но многие крестьяне до 1861 года жили лучше, чем после. Хотели, как лучше, а получилось, как всегда. И образованные люди это отчетливо видят. — развел я руками. — И так во всем. Кто-то считает народ тупым быдлом, который ничего не понимает. Нет. Молчит — не значит, что не понимает, не так ли?

— Пожалуй, — грустно произнес визави. — Хотели, как лучше, а получилось, как всегда, — повторил он медленно. — Это звучит как приговор.

— Общеизвестно, что в России только две проблемы: дураки и дороги. Но если подвергнуть это высказывание логическому анализу, то достаточно очевидно, что плохие дорогие строят дураки. Так что, — развел я руками.

— Жестоко, — улыбнулся Зволянский, — но справедливо.

— Либералы твердят, что проблема в монархии. Но поглядите на Францию? В середине прошлого века там правил Людовик XVI — совершеннейший балбес. Так получилось. — пожал я плечами. — Но Франция была безусловным мировым лидером: самая могучая и продвинутая экономика с производством сложных товаров, самая развитая культура и наука, самые сильные армия и флот, способные вполне уверенно воевать на два фронта. А что сейчас? Демократия, либерализм, свободы… и дай бог третья экономика мира со слабой армией и совершенно убогим флотом, который славен своей курьезностью больше, чем силой.

— Это еще более жестоко, — шире улыбнулся Сергей Эрастович, — но все так же справедливо.

— Ситуация же становится все печальнее и печальнее. В 48-ом у нас удалось сдержать революционный порыв. Но раздражение властью растет, особенно в образованной среде. И что будет завтра, я боюсь себе даже представить. Французская революция на наш, русский лад? Такая, что зальет все вокруг реками крови? Как там говорится — русский бунт: бессмысленный и беспощадный.