Наследник империи. Дилогия

Часть 2. Глава 1

2 июня 1892 года, Санкт-Петербург

Я ступил на перрон Московского вокзала и огляделся.

Вокруг простирался Питер.

Город, с которым была связана очень приличная часть моей прошлой жизни. От воспоминаний старого Георгия осталась лишь дымка с редкими проблесками. А вот мои были все еще яркими, хоть и фрагментарными. И они резко диссонировали с тем, что я сейчас видел, например, остановились мы внутри просторного дебаркадера, да и перронов было не в пример меньше…

— Сынок? — спросила Мария Федоровна, видя, что я «завис». — Ты себя хорошо чувствуешь?

— Пахнет чем-то. — решил отшутиться я.

— Чем? — удивилась она и повела носом.

— Протухшим флотом, кажется. Но я не уверен.

— Жорж! — добродушно воскликнула она и хлопнула своей миниатюрной ладошкой меня по плечу.

А я жизнерадостно улыбнулся.

За эту поездку мы много разговаривали. На троих. Я, мама и двоюродные дед Миша, он же великий князь Михаил Николаевич. И если раньше, там, в XXI веке, я про него почти ничего не знал, то теперь ходил потрясенный до самых основ. Умный и толковый старичок. Даже слишком умный. Мне-то казалось, что Романовы к концу XIX века давно выродились и занимались черт-те чем.

И во многом я оказался прав.

Большая часть августейшей фамилии напоминала скорее балласт, чем элиту империи. Причем балласт глупый и недалекий, который своими «межушными ганглиями» был не в состоянии понять даже простых вещей. Во всяком случае именно такой вывод я вынес из месяца общения с этой парочкой. Одинокой и усталой, но сохранявшей еще трезвость ума и определенный уровень юмора в восприятии реальности.

— Почему протух? Нет. Наш флот просто редко купается, — заметил Михаил Николаевич, широко улыбаясь. — Все больше в порту стоит.

— А в армии почему все беды? Из-за портянок?

— Разумеется, — кивнул двоюродный дед.

— Что, неужели настоящий солдат должен быть могуч, пахуч и волосат?

— Было бы неплохо, но с первым свойством, что ты назвал, у нас сущая беда. Крестьяне приходят совсем доходягами.

— Да… уж… — покачал я головой. — Я на дух не переношу наших либералов, но порой не вижу разницы между ними и консерваторами.

— Отчего же? — усмехнулась мама.

— Идеология консерватизма не подразумевает доминанту политических копролитов. Она сводится к тому, чтобы сохранять здравое и рациональное, не отрицая новизны. Но внедряя ее не огульно и самоценно, а только там и тогда, когда это имеет смысл.

— Копролиты? — повел бровью Михаил Николаевич. — Это что?

— Окаменевшие фекалии, которые иногда находят на стоянках древних людей. — равнодушно ответил я.

— Мне будет сложно, сынок, — серьезно произнесла Мария Федоровна, с трудом сдерживая улыбку. — С таким настроем ты обратишь против себя всю нашу фамилию.

— Не всю, — вмешался Михаил Николаевич, — но да, лучше бы тебе умереть пыл. Иначе Марии Федоровне будет очень сложно тебя пристроить на хорошее место.

— А может, поступим иначе?

— Только не говори снова о желании уехать! — резко вскинулась мама.

— Как пожелаете, ваше императорское величество, — кивнул я, сделав наигранный и старомодный жест, в духе махания шляпой мушкетерами. — Но я хотел сказать о другом.

— О чем же?

— Давайте я немного посижу на галерке и потрясу это болотце? А вы, выдержав паузу, утихомирите меня каким-нибудь сложным назначением.

— И как же ты собираешься его трясти? — нахмурилась мама.

— Все-то вам расскажи, все-то вам покажи… — покачал я головой с улыбкой. — Может вам еще ключ дать от квартиры, где деньги лежат?

— Что? — захлопала она глазами.

— Не обращай внимание, это так — присказка. Специально, чтобы с толку сбивать. Обычный риторический прием. Видишь — ты на него отвлеклась. И если теперь тебе что-то говорить, ты будешь не так остро это воспринимать.

— Если вообще буду. — буркнула она. — Был бы ты чиновником, а не моим сыном, просто послала бы ко всем чертям и приказала более ко мне не пускать.

— Быть твоим сыном довольно выгодно, не так ли? — сказал я и подмигнул, а потом максимально лучезарно улыбнулся.

— Какой же ты стал… — замерла Мария Федоровна, подбирая слово.

— Неотразимым? — поинтересовался я, изобразив на лице этакую восторженную невинность.

— Пожалуй, — хохотнула мама.

С такими шуточками мы и прошли через Московский вокзал до самих экипажей, что нас ждали у входа. Я же, несмотря на озорной настрой, внимательно смотрел по сторонам. Потому как меня тревожил один вопрос.

У Александра II был сын — Николай, старший брат моего отца. Он отличался и умом, и образованием, и волей и… он внезапно заболел чахоткой, от которой умер. Он один. Никто больше из детей в семье от нее не пострадал удивительным образом.

Совпадение? Возможно.

За время этой поездки я смог понять, что до болезни именно я был самым толковым и волевым из братьев. Я горел флотом. И внезапно заболел чахоткой, от которой должен был умереть.

Снова совпадение?

Может быть, может быть… Но я при внешней дурашливости все же был предельно собран и глядел по сторонам. А револьвер в моей «случайно расстегнувшейся» кобуре имел взведенный курок.

Но обошлось.

Михаил Николаевич заметил это мое состояние и едва заметно улыбался. Так — чуть-чуть. Лишь возле глаз морщинок собиралось несколько больше обычного, выдавая эмоцию.

Ровная и спокойная поездка по Невскому.

И вот — Зимний дворец.

Обычно летом тут император не сидел. Он вообще сюда только по делам приезжал, проживая постоянно в Гатчине, откуда мотаясь по разным приятным местам. Например, с мая до середины июля он отдыхал в Петергофе, а потом порою до четырех недель ходил на яхте по Финскому заливу. По шхерам. Ну а далее его ждала Беловежская пуща или польская Спала, где он охотился до самого конца сентября. После чего отсиживался до весны в Гатчине, погруженный, впрочем, в дела куда более приятные, нежели государственное управление. Например, много рыбачил и ухаживал за деревьями в саду и так далее.

Иногда выезжал в Ливадию. Но не каждое лето. Только когда Мария Федоровна уже устраивала скандал, хотя официально это подавали как поездку в теплый климат для укрепления здоровья императрицы.