Наследник империи. Дилогия

– Они же чистой воды шарлатаны. Ха! Надо будет над ними подшутить. Обратиться к самым ярким таким медиумам, чтобы они связались с душой некоего человека. А потом написать в газету, настроенную скептически к медиумам, где рассказать, что они все отлично справились и связались с человеком, который никогда не существовал.

– Только через подставное лицо, – улыбнулся Рачковский.

– Хорошо. Конечно. И все же, возвращаясь к предыдущему вопросу: по кому нам стоит серьезно работать? Ресурсы ведь у нас ограниченные. И было бы правильным сформировать систему приоритетов целей.

– Масоны, – почти хором ответили эти оба.

– Почему?

– Слишком много важных должностей занимают.

– Опять британская элита в прицеле.

– А что поделать? – развел руками Рачковский.

– А вы не боитесь, что они ударят по нашей? – Зволянский.

– Много вы знаете чиновников выше пятого класса, которых не стоило бы повесить? – равнодушно поинтересовался я.

– Не слишком ли радикально? – повел бровью Рачковский.

Я же усмехнулся.

История революции, которой меня терзали четыре года, отложила и его фамилию. Там, правда, со знаком минус. Но в целом – тип мутный донельзя. Очевидно макиавелист, как и я, ставящий своей целью предотвращению революции. Вел свою вендетту, борясь, как с революционерами, так и с неадекватными чиновниками, которых подставлял под удар. Неадекватными, разумеется, по его мнению.

Очень интересный персонаж.

Наниматель и добрая фея Евно Азефа, с которым имел очень близкие психологические профили, методы и ценности. Близкие, но не схожие, что, впрочем, не мешало им очень плодотворно сотрудничать.

– Понимаете, Петр Иванович, – произнес я, сохраняя на лице довольно специфическую усмешку при совершенно холодных глазах, – социалисты и марксисты верно называют проблему. Крестьяне и рабочие – это фундамент, на котором все стоит. Понятно, что у дома требуются и стены с крышей, и окна с дверьми, но фундамент – это база. И чем хуже живут эти самые крестьяне с рабочими, тем хуже для империи. По самым разным причинам. Тут и маленький рынок сбыта, и трудности для ремесленников и малых заводчиков да купцов, и дурные настроения, что реагируют как порох на всякого рода слова‑искры, и низкий уровень образования. Из последнего проистекает, среди прочего, низкая эффективность труда. Что влечет за собой высокие издержки и слабый доступ к разного рода технологиям. Нищие, голодные, забитые люди не в состоянии строить передовые эскадренные броненосцы или Эйфелевы башни.

– Но вы социалистов очень жестоко критикуете! – воскликнул Зволянский.

– Все верно. По одной только причине. Они предлагают все разрушить до основания, чтобы на этих руинах начать строить дом заново. Нет, если бы у нас была запасная страна, куда мы могли перебраться – пока тут все сносим и перестраиваем, а вокруг не имелось никаких конкурентов – да, они были бы правы. Но жить они предлагают нам прямо в доме, который призывают снести. Как вы понимаете – завалит многих. А все, кто выживут, окажутся, по сути – на улице. Пока не отстроятся заново.

– Я это понимают, – серьезно произнес Рачковский. – Это какое‑то наивное безумие.

– Романтика идеализма, – пожал плечами я. – Идеи красивые. Справедливые. А подумать и осознать последствия готовы не все. У кого думать нечем, у кого‑то от таких мыслей тоска приходит и головная боль, а кто‑то просто надеется, что как‑то все само рассосется. Хотя там и мерзавцев хватает, которые отрабатывают свои деньги.

– Но они ведь не просто так заводятся, – осторожно спросил Рачковский.

– Не просто так. Здесь иностранные разведки стараются, как могут, но им не угнаться за нашими блаженными идиотами всех мастей.

Петр Иванович нервно и зло улыбнулся.

И в глазах у него промелькнуло нечто характерное, с головой выдавая его натуру и все те байки, которые потом про него рассказывали.

– И что вы хотите с ними делать? – осторожно спросил он.

– Я не знаю. Уволить всех виновных? Тогда никого на службе не останется. Хотя, признаюсь, лично бы их казнил с немалым удовольствием.

– Не вы один, Георгий Александрович, не вы один.

– Едва ли получится это осуществить, – покачал головой Зволянский. – Нужно переворачивать слишком многие законы империи и все судопроизводство. А как эта братия поймет, куда ветер дует, грудью насмерть встанет.

Помолчали.

Втроем.

И по лицам было видно, несмотря на разность взглядов к методологии, мы очевидным образом сходились в главном – в цели.

– У нас остались еще кружки революционеров? – наконец, спросил я.

– Ни одного. – ответил Зволянский.

– Жаль. Надо сделать.

– Зачем?

– Я тут подумал, что это отличный способ привести в чувства всю эту братию чиновников. Убивая руками террористов самых гнилых и одиозных из них.

– Это опасно, – заметил Зволянский – Молодежь может начать думать, что так и надо. И мы можем не удержать этого джинна в бутылке.

Сказал и осекся.

– Что? – спросил я улыбнувшись.

– Ничего.

– Вы же весь этот бред читали. Неужели не возникли сомнения?

– Георгий Александрович, – произнес Рачковский, – а нам все равно.

– В каком смысле?

– Нам плевать, демон вы, антихрист, джинн или представитель сказочного народа. Главное, что дело делаете. Начатое вами дело с лекарством от чахотки уже спасает тысячи людей наших людей. Тысячи. Все остальное неважно.

– А вы? – спросил я у Зволянского.

– Антихриста и демона, пожалуй, я себе представлял иначе, но в целом – да, соглашусь с Петром Ивановичем. Мне это не важно. А этим господам, – кивнул он на папки, – занять себя явно нечем. Нам же хватает работы.

– Вот именно. Дел столько, что нормальный сон за праздник воспринимается. А они голову морочат.

– К тому же, – улыбнулся Зволянский, – они все допускают одну ошибку.

– Какую же? – оживился я, хотя по спине пробежал холодок. Этот кадр меня мог и раскусить.

– Все эти сказочные существа и духи, к которым они апеллируют, совершенно чужды научно‑технического прогресса. Они дети природы.

– Ха! – не выдержал я. – По этому поводу есть смешной анекдот. Один математик поручил черту доказывать теорему Ферма в обмен на свою душу.

– И что, доказал? – улыбнулся Рачковский.

– Нет, что вы? Как можно? Черт тот совсем отчаялся. Принял крещение и сейчас трудится на Соловках, помогая реставрировать храм. Ум человека – величайшая вещь. Если, конечно, он не брезгует им пользоваться.