Наследник империи. Дилогия

Часть 3. Глава 1

20 декабря 1893 года. Санкт‑Петербург

Я зашел в кабинет и устало шлепнулся в кресло.

Здесь уже находились Зволянский и Петр Иванович Рачковский, заведовавший заграничной агентурой России. С ним мы последний год особенно тесно стали сотрудничать с подачи Зволянского. И только благодаря его личному участию удалось провернуть целый каскад моих газетных ударов по Великобритании и Парижу. Да и журналистов для разгромной критики, направленной против меня, именно он нанимал. Я же помогал финансировать его дела в обход обычной кассы.

Вот.

И еще в Гавре, узнав о той дичи, что устроили англичане, попросил Рачковского собрать как можно более полное досье слухов обо мне. Но не всякое. А лишь те, которые блуждают в оккультной или мистической среде Европы и России, в чем ему очень сильно помогал Зволянский.

– Ого! – присвистнул я, глянув на папки.

– Европа бурлит, – развел руками Рачковский.

– Мне казалось, они и без меня ударно сходила с ума.

– Так и есть, – улыбнулся Рачковский. – Просто вы накидали в этот грандиозный сортир уйму дрожжей…

– Петр Иванович, – поморщился Зволянский.

– Все нормально, Сергей Эрастович, я и сам люблю так пошутить. А тут – точная аналогия порой важней изящества речи.

– Благодарю, – кивнул Рачковский.

Я постучал пальцами по столу, выбирая папку.

Конец 1893 года.

Европа охвачена самым острым пиком мистицизма и эзотерики за последние… да я даже не могу себе представить за сколько. Даже, казалось, в более дремучие времена люди хоть и держались мистики всеми конечностями, но не так рьяно.

В одной только Великобритании существовали десятки тысяч кружков мистического и эзотерического толка. От откровенного оккультизма и алхимии до разнообразных сект. И это только то, что относительно на виду. Казалось, что вся страна тяжелым образом болела от какой‑то извращенной одержимостью мистикой.

Глянешь во Францию – не лучше.

Скорее даже хуже, потому что именно во Франции пытались «возродить» академическую магию через синтез идей иудейской каббалы и отменных колумбийских… лекарств.

И так по всей Европе.

По ВСЕЙ.

И в России ничуть не лучше. Причем своего локального зверинца хватало за глаза в довесок к «хвостам» течений, залезших к нам из других стран. Тут и Толстовство, и космизм Федорова, и целая россыпь разнообразных сект старообрядческого толка, и польское мессианство, и Бадмаев с его учением, и мистик Соловьев, и целая россыпь старцев да стариц и так далее. Причем, если в Европе основной уклон всей этой мистики был связан с поиском тайных знаний, тайных контактов и силы, то в России – разные формы духовного самораспада, которые можно свести к формуле: «обосраться и не жить». То есть, крыша не текла. Нет. Ее просто не имелось. Она уехала на деревню к дедушке.

Казалось, что все цивилизованное человечество буквально с ума сошло, помешалось на почве каких‑то странных бредней. Причем происходило это все в параллель с неудержимым научно‑техническим прогрессом и, судя по всему, являлось реакцией на него.

Мозги паниковали.

И их крепко глючило. А лекарства… ну… скажем так, в XXI веке их строго настрого запретили даже упоминать в России. А там и тогда их жрали горстями, как Марадона. Так что переход от рационально‑мистического мировоззрения в мир техногенного будущего проходил в обстановке тотальной лихорадки и какого‑то феноменально нервического расстройства…

– Я смотрю, вы совсем не рады, – улыбнувшись, произнес Рачковский, оценивший мое выражение лица.

– Я как‑то был лучшего мнения о человечестве, – буркнул я. – Ладно. Давайте по порядку. Это у нас Великобритания? Отлично. С нее и начнем.

– Здесь всех стоит выделить три группы. – произнес Зволянский, глядя, как я листаю содержимое папки. – Первая формируется вокруг рационального крыла масонов. Они молчат. Просто молчат.

– Почему?

– А что им сказать? – улыбнулся Рачковский. – История с мистером Майерсом и лордом Розбери страшнейший удар для их репутации. Они ведь оба входили в это крыло. Один теперь с головой ушел в самую низкопробную мистику, а второй молится.

– Молится лорд?

– Да. Он после вашей встречи на пирсе последней будто спятил. Две недели натурально жил в церкви, выходя из нее лишь по нужде и поесть. Постился и молился. Спал, говорят, там же.

– Слабак. Ладно. А вторая группа – это кто?

– Оккультисты мистического толка. – произнес Рачковский. – Христианские мистики раскололись. Часть из них вас считает антихристом, часть – мессией. Если упростить. Но их сложно систематизировать – у каждой группы что‑то свое. Теософские и языческие группы в целом очень сильно возбуждены и видят в вас или доказательство переселения душ, или связи с какими‑то тайными учителями, или еще что‑то в этом духе.

– Древние боги, древние народы и все такое? – хохотнул я.

– Да. – кивнул Петр Иванович. – И здесь разброс еще больше, так как единой традиции нет.

– А третьи?

– Мистики‑традиционалисты. Здесь все проще. Они все считают вас подменышем, то есть, представителем волшебного народа, который принял облик великого князя.

– Как мило, – покачал я головой. – А есть те, кто считает меня нормальным человеком?

– Не хочу вас расстраивать, – добродушно улыбнулся Зволянский, – но я таких не встречал вовсе. Вы умудряетесь тронуть за душу каждого.

– В каком‑то смысле это комплимент, – фыркнул я. – Ладно. Кто из всех этих клоунов представляет наибольшую опасность?

– Сложно сказать, Георгий Александрович, – задумчиво произнес Рачковский. – Общества спиритуалистов кажутся совершенно невзрачными на первый взгляд и децентрализованными, но их безумно много. И в их среде становиться модным вызывать ваш дух.

– И что, отзывается?

– А как же? – хохотнул Петр Иванович. – Одна беда – в каждом кружке он оказывается свой, путается в показаниях, из‑за чего это все в немалой степени дискредитирует себя.

– Хотя, – добавил Зволянский, – кое‑кто из общества психических исследований заявил, что, цитирую «эти бездари вызывают не дух Георгия, а какого‑то проказника, который их всех водит за нос». И это породило скандал.

– Прелестно, просто прелестно, – покачал я головой. – Спириты – это та самая муть, когда медиум делает сложное лицо, закатывает глаза и сам двигает деревянную плашку, указывая ей нужные буквы?

– Она не всегда деревянная, – хохотнул Рачковский.