Наследник империи. Дилогия

– На вид вам около пятидесяти лет. Может быть, более, но не шестьдесят. Усы типичные для служак старой прусской школы. У тех, кто лоялен лично Вильгельму усы в другом стиле обычно. Я ошибаюсь?

– Интересное рассуждение, – произнес собеседник и оправил усы.

Я молчал и внимательно на него смотрел. Тот явно колебался. Наконец, Теодор хмыкнул и произнес:

– Отто просил передать, что он в силу возраста редко посещает театр и безмерно вам благодарен за возможность, наблюдать отличную игру из дома.

– Рад, что мог порадовать учителя.

– Учителя?

– Я учился у Отто фон Бисмарка здравому смыслу и политике. Как успехам, так и провалам.

– Мне говорили, что вас обучал англичанин. Неужели он был так впечатлен им?

– Едва ли, – вежливо улыбнулся я. – Мои родители Отто ненавидели, а англичанин презирал. И в те годы, признаюсь, меня больше вдохновляла Великобритания. Скорее даже Англия. Согласитесь, тот факт, что этот клочок земли сумел создать самую большую империю в истории человечества – вдохновляет любого, кто не увлечен детскими грезами.

– Это какими же грезами?

– Ну как же? Если человек в юности не увлекается либерализмом или социализмом – у него нет сердца. Идеи‑то их за эмоции берут. Впрочем, с годами это проходит.

– Не у всех, – усмехнулся Теодор.

– Не у всех, – я охотно с ним согласился.

– Вы разочаровались Англией из‑за либерализма?

– Отнюдь, нет. Я просто понял, что старая Англия ушла, а эта пожирает сама себя, разлагаясь и распадаясь, как гниющий труп. Вы знаете, что творится в британских закрытых школах для аристократов? Мне рассказали. Там натуральный Содом и Гоморра. Впрочем, иного и быть не могло. Что еще могли породить люди, которые построили свое величие на пиратстве, работорговле и наркоторговле?

– А Франция?

– Да все то же самое, хотя и в несколько меньшей степени. Старая Франция мне близка и понятна. Новая, где‑то с Людовика XIV – нет. И чем ближе к нашим дням, тем больше это «нет». Исключая, пожалуй, Наполеона Бонапарта. Сейчас она довольно сильно напоминает лакея туманного джентльмена. Стоит такой президент с подносом и полотенцем и постоянно спрашивает через пролив: «Чего изволите?»

– Это довольно странно слышать от русского великого князя, – осторожно произнес фон Холлебен.

– Даже приватно? Неужели все кривляются?

Он развел руками, уклоняясь от ответа.

– Хотя… Вы ведь понимаете, Теодор, весь этот наш конфликт никак не связан в сущности с враждой России и Германии? Нашим странам нечего делить. У нас общие жизненные интересы и общие враги. А конфликт упирается в затянувшийся скандал между домом Гогенцоллернов и домом Ольденбургов. Не более. Глюксбурги – это кто? Чистокровный германский правящий дом Дании, ветвь Ольденбургов. А мы, кто? – улыбнулся я. – Понимаете? Если предположить, что Екатерина I была не немкой, то я на девяносто восемь процента германец. Если допустить ее остзейское происхождение, то более чем на девяноста девять. Найти более чистокровного германца среди собственно германской аристократии – та еще задачка. Так что, Теодор… Я, без всякого сомнения, русский великий князь, но конфликт этот сугубо внутренний, германский. Братья поругались из‑за тридцати трех квадратных метрах на болотах.

– Там побольше будет земли, – вежливо улыбнулся Теодор.

– В масштабах наших держав – это несущественно. Существенно то, что мы как бараны сошлись и никак не уймемся. Да. Не только из‑за этого. И нашему дому трудно простить поведение Отто во время последней войны с турками. Мы помогали вам, как могли, объединить Германию и получил в ответ… предательство.

– Германские интересы…

– Германские? – перебил я его. – Английский вы хотели сказать? Или объясните мне, в чем заключался германский интерес семьдесят восьмого года в той земле.

Холлебен где‑то с минуту молчал, после чего осторожно произнес:

– Отто фон Бисмарк считает это ошибкой.

– Возможно, но он никогда не признает ее публично.

– Такова политика, – развел руками посланник.

– Такова цена глупости. Я еще могу понять англичан с французами. Но вы… – покачал я головой.

– Понять?

– Да. Англия и Франция – это вырожденцы. Что в них осталось от могущества древних готов и сарматов? Вы никогда не думали о том, откуда взялось это «бремя белого человека» и прочие расовые теории, дескать, они – лучшие люди, а остальные ничтожества. И чем дальше от них, тем хуже. Теории все эти весьма глупы и ненаучны, но даже если их принять во внимание, все получается наоборот. Ибо там, в степи, ковался дух и сила. И чем дальше мы от нее – тем слабее.

Теодор промолчал.

Нахмурился, но промолчал.

– Знаете, если Германия и Россия объединили свои усилия, то полушарие бы упало нам в руки. Именно поэтому и французы, и особенно англичане прикладывают все усилия, к тому, чтобы этому помешать. Мои родители уперлись, словно бараны. Вильгельм им под стать.

– Это неожиданно слышать…

– Да бросьте, – перебил я его. – Россия и Пруссия за всю историю воевали лишь один раз. И в том случае Елизавета скорее обслуживала австрийские и французские интересы, чем действовала в интересах России. Все остальное время со времен Петра Великого мы дружим и сотрудничаем. Мы настолько переплелись, что наш этот разрыв, словно по живому тупым ножом резать.

– Понимаю, – осторожно произнес Теодор.

– Не понимаете… – снова перебил я его. – Мы словно часть единого целого, разорванное обстоятельствами и эпохами. Раз за разом тянемся друг к другу. А потом начинаются новые обстоятельства и новые идиоты… – я покачал головой. – Впрочем, Теодор, все что я сейчас сказал: мое частное мнение. И в случае чего – я все буду отрицать. Обсуждать такие вопросы я не уполномочен.

– Ваше императорское высочество, это просто частная беседа!

– Зачем вы врете? – усмехнулся я. – На ближайшей станции же телеграмму отобьете. Так что, прошу меня оставить. Я и так сказал лишнего. И не хочу, чтобы Отто или тем более Вильгельм как‑то навредили через мои слова родителям или державе. Повторяю – я все буду отрицать. Мы поздоровались. И вы пошли дальше, прогуливаться по вагону.

– Разумеется, – кивнул Теодор, вставая. – Рад нашему знакомству.

– Взаимно.

С чем он и вышел.

Я же усмехнулся. Отто хотел театр, Отто получил театр. Представляю, что сейчас у этого бедолаги творится в голове. И как забурлит в других головах… и не только головах… обожаю грибы, особенно дрожжи…