Страница 155 из 207
Часть 2 Глава 5
20 июля 1893 года. Нью‑Йорк
– Альва Мюреевна, – произнес я, принимая руку жены Уильяма Вандербильта для поцелуя.
– Как вы меня назвали? – опешила она.
– Вашего отца же звали Мюрей?
– Да. Именно так. Мюрей Форбс Смит.
– В русской традиции вежливым обращением считается сочетание из имени и отчества. Отчество образуется от имени отца добавлением суффикса «евна» после гласной и «овна» после согласной для женской формы. Мюрей – Мюреевна, Уильям – Уильямовна.
– А для мужской формы? – поинтересовалась она.
– С помощью суффиксов «евич» и «ович». Уильям – Уильямович. Очень похоже на балканское звучание. Собственно, оттуда оно к нам и пришло.
– Как интересно.
Альва сияла[1].
Альва порхала словно ангелочек, что для ее умеренного роста и плотной комплекции было… забавно. Считай Купидон женского пола, забывший крылья в раздевалке.
На втором приеме Уильям в составе группы родственников подошел ко мне, не допуская повторения шоу Шиффа заново. Тогда‑то я ему и озвучил, что на самом деле прибыл с ними познакомиться, так как императорская фамилия рассматривает Консуэло в качестве невесты для меня.
Соврал.
Немного.
В конце концов, я ведь тоже член императорской фамилии. Поэтому в каком‑то смысле все так и было. О том, что мои родители покамест даже с мыслей такой не свыклись – опустил. В таких делах сомнения только на нервы действуют.
К тому же я уже начал «разминать» маму с папой.
Обрабатывать.
Сообщив им письмом о том, что мне тут очень понравилась одна негритянка… буквально сводит с ума. Настолько, что хочу все бросить, купить плантацию на юге и остаться жить здесь. Даже фотокарточку послал, которую раздобыл у Путлицера. У него в картотеке хватало всякого, и он позволил мне выбрать.
Отправил.
И стал ждать реакции.
Не то, чтобы мои родители были расистами. Нет. Они и белых‑то за людей не считали, если те имели невысокий статус среди аристократов. А тут – негритянка. Еще и сфотографированная на хлопковой плантации. Молодая, цветущая и очень красивая. У нее оказались на удивление европеоидные черты лица…
Мама, конечно, уже была закаленной и привыкшей к моим шуточкам. Но я постарался в письме описать все так, чтобы эта пачка дрожжей все же попала в сортир.
Грубо?
Жестоко?
Может быть. Но перед этим мама уже успела ответить мне на мою телеграмму, заявив, что они с отцом устали от моих выходок и решили отправить меня в путешествие. Дабы и столица, и Европа перевели дух.
Наивно.
Но вполне в ее духе. Я даже невольно улыбнулся, прямо представив ее выражение лица, при чтении английских и французских газет. Улыбка эта получилась прям на загляденье: загадочной и нежной. Альва Вандебильт, приняв ее на свой счет, слегка покраснела. И словно уходя из неловкости момента, решилась, наконец, представить свою дочь.
– Консуэло, – произнесла она, жестом указывая на нее, – Консуэло… эм… Уильямовна, если угодно.
Я взглянул на девицу.
Она была в общей делегации, которая меня встречала, но до этого представления я лишь мазнул по ней взглядом, опознав. Но не более. Сейчас же получил возможность разглядеть повнимательнее.
Стройная и достаточно высокая для женщины по меркам этих лет. Около ста семидесяти сантиметров. Тонкая длинная шея, узкое лицо и большие выразительные глаза, которые смотрели на меня со смесью тревоги и любопытства.
Я был выше ее примерно на три дюйма и имел очень приличное телосложение. Все ж таки два года усиленного питания с упором на мясо и молочные продукты в сочетании с тренировками дали о себе знать. Да, до Арнольда в его лучшие годы мне было как до Луны вприсядку. Без «химии» такие формы не получить. Однако по местным меркам я выглядел как молодой бык.
Сильно подводила «рама». Кости, то есть.
Но тут я мог сказать лишь «спасибо» родителям, которые наслушались каких‑то идиотов и держали всех своих детей в черном теле, крепко ограничивая в еде. Да, сибаритство – зло. Но не до такой же степени! Почти все детство и юношество у нас было по аристократическим нормам два приема пищи: завтрак где‑то в час дня и обед – около восьми вечера. В первый нам обычно давали порцию каши с черным хлебом, а во второй – порцию зеленого горошка с куском ростбифа или бараньей котлетой. В принципе – нормально. Одна беда – мало. И молочных продуктов не было совсем. И рыба крайне эпизодически. И с овощами‑фруктами‑ягодами беда… Точнее, это все встречалось. Но эпизодически. Из‑за чего мы очень любили с папой мотаться по природе, на рыбалку, на охоту и так далее. Как итог – мы все выросли могучими «крепышами» удивительной худосочности.
Рост – да.
С ростом повезло. Хотя и непонятно как. Чудо не иначе. А вот скелеты сформировались прям на удивление слабенькие и узкие. И если там, в Аббас‑Тумани, я считал, что мне досталось тело человека, который высох из‑за туберкулеза, то позже, ознакомившись с фотографиями, я понял – нет. Увы. Он и заболел‑то чахоткой не случайно.
Так или иначе – я отъелся.
Подкачался.
И выглядел теперь просто как «кровь с молоком», пугая в какой‑то степени эту девицу с удивительно ровной спиной. До такой степени ровной, что, казалось, Консуэло лом проглотила. Такую выправку я только у гвардейцев видел на разводе караула.
А дальше – закрутилось.
Знакомство с семьей и совместный ужин, ну, то есть, обед. Они старались жить по обычаям европейских аристократов…
– Георгий Александрович, утолите пожалуйста, наше любопытство. – спросил отец Консуэло.
– С радостью, если это будет возможно.
– Почему Консуэло? – спросил он, а девица вон – ушки навострила, хотя вида не подавала.
– Вам разве недостаточно, что она красива и нежна, как весенний цветок? – спросил я, аккуратно подмигнув ей.
Девица чуть смутилась.
Возраст и неопытность выдавали себя с головой. Мама же засияла еще сильнее.
– До нас доходили слухи, что вы… хм… весьма рациональны в выборе жены. – заметил Уильям Вандебильт.
– О да… я, признаться, обожаю послушать, что про меня болтают. И порой даже как‑то теряюсь.
– А что вас удивило сильнее всего? – спросила Консуэло, которая впервые подала голос.
– Признаться, мне про это даже как‑то и неловко рассказывать.
– История не для дамских ушей? – осторожно спросил папа Консуэло.
– Нет, почему? Просто она такая нелепая и смешная, что я до сих пор смущен.