Страница 140 из 207
– Георгий Александрович. Я знаю, что вам наговорили всякого обо мне и моей семье. Не хочу даже знать кто. Скажу одно. Если мне укажут, кто из родичей дает деньги врагам России, я сам его приволоку в околоток. Меня совсем недавно уговаривали продать нефтяные дела Ротшильдам и уехать. Я отказался. Потому что это – моя страна и мое дело.
Помолчали.
– Но вас ведь что‑то раздражает в России? – спросил я.
– Хотите начистоту? Раздражает. Меня просто бесит, когда гениальный инженер, – он кивнул на Шухова, – десять лет не может пробить проект, потому что какому‑то чиновнику, не будем называть имен, лень читать. Меня раздражает, когда наша страна ввозит машины из Германии, Франции и Англии, в то время как мы можем их вполне производить сами. Но нельзя, понимаете? Нельзя. Кто‑то уже договорился и считает, что французские машины важнее. И хоть трава не расти! Меня бесит, когда талант и инициатива – обуза, а неприметность и усидчивость – добродетель. Вот мой враг. Но никак не Россия.
Я промолчал.
Думал.
В принципе, это укладывалось в ту картину, которая формировалась перед революцией. Ибо и сейчас было хорошо видно – страна целенаправленно подмораживалась на уровне государственной политики. Оттого все и становилось раком, замирая в благоговейном покое.
Умирая.
Лишь тихо было. Лишь бы покойно…
Нобель и Бари смотрели спокойно и внимательно. Видимо, ради этого крика души они и шли. А я молчал. Думал.
Наконец, Шухов отложил блокнот и тихо спросил:
– А чего хотите вы, Георгий Александрович? Вы ведь как вернулись с Кавказа, никак не обретете покоя. Рветесь. Это все видят. Но никто не понимает.
Я посмотрел на него.
Усталые глаза.
Он, как и я, много работал. Это чувствовалось. Я еще там, в прошлой жизни, наловчился это примечать, так как не любил тунеядцев. Глаза это выдавали. Всегда.
– Я, Владимир Григорьевич, хочу вернуть России величие. Не парадное с хоругвями и балами. Нет. От этого «хруста французской булки» меня тошнит. Настоящее величие. Чтобы страна, как при Петре, строила корабли, промышленные предприятия, дороги, каналы, города… Чтобы инженер у нас стоял выше камергера, а завод – выше салона. Чтобы мужик пахал на моторе, ел досыта, а его сын шел не в кабак, а в училище или даже институт. Чтобы всякий, кто нам мешает, хоть из Лондона, хоть из собственного министерства, был наказан. Сурово. Без оглядки на чины и родственные связи. Вот и вся моя программа. Величие через разум, труд и прагматику.
– Я в этой программе, – сказал Нобель. – Целиком.
– И я, – сказал Бари.
Шухов ничего не сказал. Он просто пододвинул ко мне блокнот, на котором успел набросать компоновочный эскиз трактора.
И это было убедительнее любых слов…
Мы сидели еще долго – до самого вечера.
Когда за ними закрылась дверь, я постоял немного посреди гостиной. Потом прошел в кабинет, отпер ящик и достал тот самый блокнот. Особый. Нашел нужную страницу. «Нобель Э. Л.».
Подержал карандаш над строчкой.
И аккуратно, в один прием, вычеркнул. А рядом, на полях, написал: «Наш. Проверять делом».
Лианозову же, шельме, решил при встрече поставить ящик коньяка. Заслужил. Армянского толкового пока не делали. Пусть давиться французским.
– Ну и как вам? – спросил Бари, когда экипаж застучал по набережной.
– Мне говорили – дикий князь, – задумчиво произнес Нобель. – Стрельба, скандалы, поэтессы. А я словно сам с собой разговаривал.
– Прямоточная машина с гидразином, – невпопад отозвался Шухов, глядя в окно.
– И трактор, – добавил Бари. – Эммануил Людвигович, вы понимаете, что если эта машина пойдет…
– Понимаю, – перебил его Нобель. – Мы там и без всякого трактора наговорили на несколько золотых Эверестов…