Страница 139 из 207
– Георгий Александрович, вы сейчас описали половину инженерного мира. – заметил Александр.
– Я описал весь чиновный мир, Александр Вениаминович. Инженерный – лишь его часть и жертва… Но и это все, господа, – вчерашний день. Даже улучшенная поршневая машина – тупик, пусть и далекий. Будущее флота – паровая турбина.
– Парсонс? – быстро спросил Шухов.
– Парсонс. – кивнул я. – А еще Кларк и Лаваль. Пока они крутят электрогенераторы. Но это пока. Подумайте сами – у них нет возвратно‑поступательного движения. Чистое вращение. КПД выше. Ресурс не сопоставимый. Паровая машина в отдельных случаях будет интереснее. Факт. Например, на паровозе, особенно в горах или на дорожной технике из‑за специфики ее тяги и возможности топиться даже коровьими лепешками. Но корабельное будущее не за ней. У турбины же пока две беды. Первое – слишком большие обороты и нужна зубчатая передача, что станет сжирать КПД и не так уж и проста. Второе – паровая турбина имеет более высокий КПД на определенном режиме, если выйти из него, например, двигаться экономичным ходом – может и паровой машине уступить, притом заметно. Но будьте уверены – лет через пятнадцать‑двадцать она выдавит паровые машины с военного флота.
Стало тихо.
Нобель смотрел на меня со странным выражением.
– Вы так уверенно говорите о будущем, – наконец, произнес он.
– Будущее, Эммануил Людвигович, вычисляется. Как орбита кометы. Берете тенденцию за тридцать лет и продолжаете линейку. Делая отсечки физических и прочих ограничений. Ошибетесь в годах – не ошибетесь в направлении. Сами посмотрите – с ростом мощности паровых машин увеличиваются и их размеры. И нетрудно посчитать, что при мощности в тридцать‑сорок тысяч лошадей на агрегат они окажутся столь велики, что их будет ровным счетом некуда поставить. А паровые турбины масштабируются удобнее.
– И куда такие мощности? – удивился Бари.
– Главные силы флота увеличиваются в водоизмещении и, параллельно с этим, увеличивают свои скорости. Не удивлюсь, если лет через тридцать – сорок вполне обыденными окажутся корабли с силовой установкой в сто – сто двадцать тысяч лошадей. Здесь как раз все линейно пока.
Эти трое переглянулись.
Я же продолжил.
– Хотя, признаюсь, – я позволил себе первую за вечер настоящую улыбку, – сердцем я не с турбинами. Сердцем я с тяжелыми нефтяными двигателями внутреннего сгорания.
– Вы про машину Акройд‑Стюарта? Мне говорили, вы выписали десяток от Хорнсби. – оживился Нобель так, что чуть кофе не расплескал.
– Выписал. И мы с Костовичем их уже разобрали до винтика. Знатные машинки. Калильная головка, впрыск на сжатии, никакого электрического зажигания, никакого карбюратора. Жрет, что дают. Даже растительное масло. А главное – мысль верная. Магистрально верная. Если эту схему растить – поднимать сжатие, улучшать впрыск – то однажды мы получим двигатель, где топливо будет вспыхивать от одного лишь сжатия воздуха. Без калильной головки вовсе. И вот такие двигатели, только большие, как мне кажется, дадут самый высокий КПД морского движения из всех возможных.
– В далеком будущем? – спросил Бари.
– Все зависит от нас, – подмигнул я. – Впрочем, эти малые нефтяные двигатели хороши уже сейчас.
– Чем же? – спросил Бари. – Для корабля они слабы.
– Смотря для чего. На корабли не помешали бы такие двигатели в качестве стояночных генераторов электричества. Чтобы котлы не терзать лишний раз. Да и запускать котлы с их помощью будет намного проще. Впрочем, тут уже дело совсем не в кораблях.
Эти трое снова переглянулись.
Я же встал и прошелся. Меня, что называется, повело – и я уже не сдерживался.
– Господа, что есть главная машина России? Не паровоз. Не пароход. Лошадь. Двадцать пять миллионов лошадей. Каждая жрет – хоть работает, хоть стоит. Каждая пашет десятину в день, если бог даст. А теперь представьте машину. Простую, как топор. Один горизонтальный цилиндр, двухтактный, калильный. Десять‑двадцать сил. Один большой маховик. Никакого магнето, никакого карбюратора. Запуск – лампой или в костре разогрел головку, качнул маховик, пошла. Топливо – любое. От сырой нефти до растительного масла и отработанного машинного масла. Клепанные железные колеса. И плуг сзади.
– Как паровой трактор? – неуверенно спросил Бари.
– Да. Их нам тоже, кстати, нужно делать. У нас масса мест, где дрова и уголь будут еще долго доступнее жидкого топлива. Впрочем, неважно. Главное – такой трактор сделать максимально простым и неприхотливым. Чтобы мужик после коротких курсов мог управиться.
Я обернулся.
Нобель сидел, подавшись вперед всем корпусом, и глаза у него горели. Вот прямо горели – я такие глаза видел у него на портретах в учебниках, только там не понимал, отчего.
– Сколько? – хрипло спросил он. – Сколько такая машина может стоить?
– Максимально дешево. Поэтому ее нужно делать по уму, миллионной серией, с обширным применением литья и штамповки, сварки.
– Сварка дает трещины, – заметил Бари.
– Применять, где можно. И отрабатывать, чтобы не давала. Главное – просто, надежно и предельно дешево. В цену три‑пяти коней. Ну шести.
– Артели нужны, – быстро сказал Бари. – Мужик в одиночку не купит. Испугается. Дорого и непривычно. А артель, десять дворов вскладчину, можно уговорить. Мы так молотилки продавали в Америке.
– Прокат! – подхватил Нобель. – Не продавать даже, а давать в наем на пахоту, с машинистом! С молотилками, плугами и прочим. Как молотильные обозы! И топливо наше, и машина наша, и ремонт наш…
– Плуг надо особый, – Шухов уже чертил что‑то на обороте котельного листа. – Обычный конный не годится, слаб. И сцепка… сцепку надо с пружиной, чтобы на камне не ломало лемех, а поднимало…
– Учебные курсы при заводе, – бормотал Бари, строча в блокноте. – Готовить машинистов из мужиков. Полгода…
Я смотрел на них и понимал, что холодная маска, с которой я начинал этот разговор, куда‑то делась. Совсем. Мы уже час галдели, перебивая друг друга, как студенты. Шухов чертил. Бари считал. Нобель мечтал вслух – и мечтал, черт возьми, дельно.
И вот тут Эммануил вдруг остановился, заметив мой оценивающий взгляд. Отложил чашку. И сказал тихо, без всякой коммерции в голосе: