Страница 120 из 207
Часть 1 Глава 5
27 апреля 1893 года. Гатчина
Я стоял у окна и ехидно улыбался.
Меня не видел никто. Наверное. Впрочем, плевать. Все равно никто не понимал моего настроения сегодня.
День рождения и день рождения.
Мой.
Я только что выпил рюмочку, чокнувшись с зеркалом, и поздравил себя с Днем Победы. А потом расхохотался. Меня накрыло. Потому что я вдруг осознал – день моего рождения и есть День Победы. Если считать по новому стилю.
Вот и стоял довольный, как начищенный золотой. Прикидывая, впрочем, как свалю из Гатчины сразу после официальных мероприятий.
А пока – пора.
Я вышел из своих покоев и направился в зал.
Мой мундир морского лейтенанта был безупречен, но… я не мог оставить этот день без выходки. Никак не мог. Устраивать ее в церкви выглядело глупо. Поэтому принарядился я именно сейчас – к праздничному обеду.
Вместо обычных сапог, положенных по уставу, надел ботфорты начала XVII века. Их для меня сшили по образцам, найденным во Франции. Живым. То есть, музейным. Поверх мундира я накинул накидку с крестами. Вроде той, в которой королевские мушкетеры щеголяли в советской экранизации. На голову взгромоздил широкополую шляпу с пером. На пояс же нацепил клинок. Не реплику. Оригинал. Купил в частной коллекции тяжелую рапиру саксонской гвардии. Да, не то. Но эпоха и статус владельцев примерно совпадали.
Так что, вышел я из своей комнаты неотразимым.
Аж слуги шарахались от неожиданности.
И я их понимал.
Когда еще такое увидишь? Да еще с такой наглой улыбкой в тридцать два зуба.
Прошел по коридору и замер на пороге зала.
Шел‑то я громко, и многие повернулись поглядеть – кто это там такой наглый. Повернулись к двери и замерли в растерянности.
Выдержав театральную паузу, я громогласно спросил, с вызовом:
– И как это понимать⁈ Мне сказали, что будет маскарад. А вы неодетые… время же, господа. Время.
Таких растерянных взглядов я давненько не видел. Некоторые же дамы почти сразу перешли в наступление, но не на меня, а на своих мужей. Глазки прищурились, губки поджались и было совершенно ясно – готовились начать припоминать все.
Мария Федоровна невольно улыбнулась. Покраснела от стыда, но улыбнулась. Прикрывая лицо руками. Отец же растерялся, казалось, пуще прочих.
– Ваше императорское высочество, – произнес с мягкой, вежливой улыбкой французский посланник маркиз Монтебелло, – вы позволите мне быть в костюме конца XIX века?
– Конечно, – без малейшего смущения ответил я и направился к родителям. – Судя по всему, у нас все гости будут в костюме конца XIX века. Один я тут века перепутал.
Кто‑то из гостей хохотнул.
И зал начал оттаивать.
– Сынок, – тихо спросила императрица. – Зачем?
– Жизнь скучна, если в ней нет подвигов и приключений, – максимально пафосно ответил я.
– Так это шутка? – выдохнул папа, пару раз хохотнул и хлопнул меня по плечу. – Эко, ты учудил! Ну‑ка, ну‑ка, дай взглянуть. А это у тебя что за железка?
– Выкупил у частного коллекционера. Оригинального клинка мушкетеров времен Людовика XIII не нашел, но он той эпохи, просто саксонский. Думаю, в те годы они несильно отличались.
– Георгий Александрович, вы увлекаетесь эпохой Людовика XIII? – оживился французский посол.
– Не то, что увлекаюсь. Просто это последняя французская эпоха, еще славная и блистательная, но без этих жутких париков и странной моды его преемника одеваться по‑женски для мужчин.
– Георгий Александрович, мода порой бывает странной.
– Мода – ветреная девица. За ней нужен глаз да глаз, чтобы чего не учудила.
Императрица едва заметно толкнула мужа, который разглядывал мой костюм. И Александр III громогласно произнес:
– Господа! Тишина господа!
Зал затих, хотя только‑только начинал жужжать.
– Мы все сегодня собрались ради того, чтобы чествовать моего сына – Георгия, в день его рождения. И я хотел бы сделать это первым. Сынок, ты знаешь, я стараюсь не выпячивать и попусту не награждать своих детей. Вы все и так чрезвычайно высоко стоите. Однако на тебя пришло представление, и я не смог устоять от соблазна его подписать. За проект Всеобщей пенсии, которую уже претворят в жизнь, жалую тебе орден Святого Владимира четвертой степени.
Я смотрел на него равнодушно.
Да, Владимир как награда был хорош, но четвертая степень – низшая. Ее дают за выслугу и благотворительность, а не отличие. Точнее, и за отличие тоже. Но слишком уж все размыто там.
– Понимаю, – продолжил император, – стоило бы дать третью степень. Но, сынок, это очень важно. Я хочу показать этим, что ты делаешь должное – печешься о благополучии державы и нашего дома. То, чего я, как император, жду от всех членов фамилии. Это не нечто выдающееся. Это то, что и так каждый из нас должен делать.
Вот теперь я удивился.
Прям неподдельно.
Перевел взгляд на маму, которая стояла уже невозмутимой. Что говорило куда больше слов.
Пара секунд растерянности.
И щелкнув сапогами, что в ботфортах оказалось непросто, скорее громыхнув шпорами, я рявкнул:
– Служу империи!
– Не по уставу, – добродушно произнес император, – но сойдет.
И хлопнул меня по плечу.
Дальше – завертелось. Все, кто хотел вручить мне какой‑то подарок, подходил и делал это. Больше всего я ждал дядю Лешу – прямо хотелось посмотреть на его лицо. Но, увы, он сказался больным, слегшим с температурой, и не смог приехать. Прислал представителя и подарил какую‑то картину французского художника.
Обычная история.
Если бы не наша нарастающая вражда.
Да, могло статься и совпадением, но… осадок все равно остался. И сильный. В особенности у императора, который вот это понять и простить не смог.
Подарки были пустяшные.
Дорогие, да. Но… я их все определил мысленно в ломбард или на помойку. Не привык как‑то. Факт. Местные такую муть очень ценили. А я – нет.
Самый ценный и желанный подарок «подогнал», к слову, Владимир Александрович. Он просто протянул мне конверт. Тонкий.
– Что это? – удивился я.
– Имя и адрес проживания художника, которого ты искал. Студента. Учителя не ценят его, так как он не работает с богатой гаммой эмоций. Но под твою задачу подходит безупречно. Старая манера письма. Любит детали.
– И он даже рисовать умеет? А то, понимаешь ли, я всех этих импрессионистов видеть не желаю. Сам‑то ничего не употребляю, а на трезвую их работы выглядят так, словно ты еще не накатил.