Страница 89 из 132
По версии обвинения события 4 мая 1892 года в Старом Мултане разворачивались следующим образом: Василий Кузнецов поздним вечером того дня задержал на окраине Старого Мултана Конона Матюнина и доставил его к сотскому Семёну Красному (Иванову). Тот отвёл бродягу к Василию Кондратьеву, чей дом в ту ночь был назначен «казённой квартирой» (то есть предназначался для ночёвок проходящих через село путников). Далее Красный и Кондратьев, действуя по предварительному сговору, оповестили Моисея Дмитриева о том, что есть подходящий для жертвы человек, и Дмитриев занялся необходимыми для ритуального убийства приготовлениями. Василий Кузнецов якобы всё это знал, но в происходящее не вмешивался, то есть фактически являлся соучастником преступления.
Неспешные труды урядника Жукова привели его к обнаружению замечательного источника информации, который остался неизвестен его предшественнику Соковникову. О Сосипатре Кобылине, жителе села Анык, подписавшему в качестве понятого протокол осмотра места обнаружения трупа Матюнина, упоминалось выше (именно Сосипатр подкинул приставу Тимофееву мысль о ритуальном убийстве). В Старом Мултане проживал его младший брат — Михаил Савостьянович — тоже, кстати, оказавшийся знатоком религиозных верований вотяков. Михаил Кобылин, установив с Жуковым неплохие личные отношения, рассказал уряднику немало любопытного о ритуальных убийствах, совершаемых его земляками. Согласно рассказу Кобылина, вотяки приносят своему «злому богу Курбону» ежегодную жертву в виде жеребёнка, а каждые 40 лет отдаётся на заклание «великая жертва», которой является живой человек-иноверец. Жертвоприношение заключается в том, что человеку отрезают голову и вынимают сердце и печень, которые «тиун» (колдун) затем сжигает в пламени костра. Если следовать этнографическим откровениям Михаила Кобылина, то получалось, что в пантеоне вотяков существуют как злые божества, требующие человеческого жертвоприношения, так и добрые, которые жертвоприношений не требуют. Вотяки, согласно рассказу Михаила Кобылина, приносят в жертву только инородцев и иноверцев (то есть своих соплеменников не трогают). Последнее обстоятельство весьма примечательно, к нему впоследствии нам ещё предстоит вернуться.
Жуков был потрясён откровениями своего нового приятеля и не замедлил сообщить о полученных сведениях в губернию. Михаил Кобылин был вызван в прокуратуру, там под запись в протокол повторил свои этнографические открытия, которые впоследствии попали как в обвинительный акт, так и протоколы судебных заседаний, на которые Кобылин вызывался в качестве свидетеля обвинения.
В показаниях Михаила Кобылина есть два примечательных момента: источник сообщённых им сведений и наличие личной заинтересованности в исходе рассмотрения дела. В качестве источника свидетель назвал… некоего нищего вотяка, с которым он вместе пил водку 10 лет назад, то есть в 1882 году. Ни имени этого вотяка, ни места его жительства Кобылин не знал. Просто за десять лет до «мултанского дела» он пил водку в придорожном трактире и, будучи в подпитии человеком весьма щедрым, угостил стопариком какого-то вотяка-бродягу. Тот в благодарность за проявленную милость поведал ему содержательный рассказ о вотяцких жертвоприношениях (не надо смеяться, ведь это свидетельство попало в обвинительное заключение по делу, которое, согласно определению, «является собранием существенных улик»! Хотя, если признавать такие заявления за «существенные улики», то осудить можно вообще любого человека).
Примечательно, что дореволюционное отечественное право весьма скептически относилось к такого рода заявлениям. Для них существовало особое юридическое определение — «утверждение, сделанное с чужих слов». Такого рода утверждения не принимались в качестве доказательств. И тем абсурднее, ненормальнее выглядит то обстоятельство, что в данном случае заявления Кобылина были приняты на веру полностью и безоговорочно; они фигурировали в обвинительном заключении, словно были сделаны непосредственным свидетелем вотяцких жертвоприношений.
Но помимо того, что заявление Михаила Кобылина делалось с чужих слов, существовал ещё один важный момент, фактически лишавший это заявление ценности с юридической точки зрения. Дело было в том, что Кобылин имел причину говорить о вотяках плохо: предыдущей осенью он был уличён в обмане своих односельчан при разделе зерна из так называемого «хлебного магазина». Последний был создан властями для поддержания сельхозпроизводителей в условиях двухлетнего хлебного недорода. Поскольку в Старом Мултане население было весьма зажиточно, то свою квоту сельчане в течение весны и лета 1891 года не выбрали. Остаток они решили разделить осенью.
Кобылин, будучи распорядителем «хлебного магазина», скрыл от односельчан настоящую величину остатка и раздал не весь хлеб. Ту часть хлеба, что ему удалось скрыть, он со спокойной совестью положил себе в карман; другими словами, Михаил Кобылин банально проворовался. Довольно быстро его незатейливая афера выплыла наружу, и соседи-вотяки потребовали вернуть украденное. Кобылин отказался это сделать и насмерть переругался с вотяками; они написали на него жалобу в губернию, и проверка подтвердила правоту вотяков. Опасаясь уголовного преследования, Кобылин тут же возвратил украденный хлеб в магазин и поспешил объяснить случившееся тривиальной ошибкой.
Хотя в конечном итоге дело это было замято, можно не сомневаться, что случившееся не прошло для Михаила Кобылина бесследно. Его отношения с мултанскими вотяками оказались испорчены безвозвратно. Понятно, что такой человек был для обвинения очень плохим свидетелем прежде всего в силу проявленной им моральной нечистоплотности, а также из-за существования такого вполне очевидного мотива, как сведение счётов с обидчиками. Сам Кобылин это прекрасно понимал, потому до поры не сообщал следствию о некрасивой истории с хищением зерна. Всплыла она гораздо позже, уже перед самым судом, на котором обвинением отводилась Михаилу Кобылину далеко не последняя роль. К этому моменту он стал уже столь важным свидетелем, что отказаться от сотрудничества с ним следствие никак не могло. Можно сказать, что обвинение наступило на собственные грабли, в самом начале не проверив должным образом свидетеля и приняв на веру сказанное им без критического осмысления.