Страница 69 из 132
Станислав Янсен заявил, что купюра принадлежит ему; она якобы была получена его супругой при расчёте в магазине от неизвестного клиента. Поскольку этот кредитный билет вызвал сомнения в своей подлинности, Станислав Янсен хранил его отдельно от остальных денег и намеревался в ближайшие день-два снести в банк для проверки. Иван Дмитриевич Путилин простодушно поинтересовался: почему, собственно, Янсен усомнился в подлинности кредитного билета под N 91 701, если ещё не носил его в банк для проверки? Почувствовав, что сказанул лишку, француз довольно бессвязно пробормотал: «Такие деньги вообще плохо принимают», — и замолк. На вопрос, как могло оказаться, что ассигнации с соседними номерами — и тоже поддельные! — прибыли из Франции и очутились опять же у него на руках, Станислав Янсен вообще ничего не ответил. Но это было очень красноречивое молчание!
Что касается печати с тремя бурбонскими лилиями, то тут тоже у Янсенов вышел конфуз. Эмиль, демонстрируя живое участие в работе полиции и желание сотрудничать, с готовностью признал, что печать принадлежит ему. Он рассказал, что получил её во время своего единственного разговора с Леоном Вернике для передачи якобы господину Куликову. Прямо скажем, более неудачного объяснения придумать нельзя было и нарочно; это как раз тот случай, когда жевать действительно лучше, чем говорить. В самом деле, если Вернике отдал печать с тремя лилиями Эмилю Янсену, то он никак не смог бы уже после этого опечатать ею свою посылку (напомним, Эмиль Янсен утверждал, что на момент разговора с Вернике посылка ещё не была готова!). Кроме того, в действиях анонимных отправителей бандероли отсутствовала даже элементарная логика; что может быть глупее, чем вручение печати и пакетов, которые ею опечатаны, одному лицу?
Из бездарного объяснения Эмиля Янсена напрашивался единственный вывод: не существовало никакого Леона Вернике, мастера по бронзовому литью, просившего передать бандероль в Россию. Сам Эмиль Янсен опечатал свёртки своей печатью, поручил дяде их переслать в Петербург, после чего приехал в столицу России и стал дожидаться заветной бандероли. Конечно, это требовало точного юридического доказательства, но здравый смысл и опыт подсказывали русским сыскарям: так всё и было!
Как можно легко догадаться, отец и сын Янсены 3 марта 1869 года не вернулись ночевать к себе домой. Постановлением прокурора в этот день они превратились из задержанных в арестованных.
На следующий день столичный обер-полицмейстер специальными посланиями известил о задержании французов Начальника тайной полиции округа Париж и префекта так называемой «общей полиции» и попросил их провести в Париже проверку заявления Эмиля Янсена.
Довольно быстро были получены ответы французских коллег. Следует заметить, что в те годы иностранные полицейские службы весьма неохотно шли на сотрудничество с российскими правоохранительными органами, но «дело Янсен» явилось счастливым исключением из этого правила.
Комиссар «общей полиции» Дюшейлар допросил Леона Риу, того самого дядюшку Эмиля Янсена, который через Обри передавал в Петербург посылку. Сначала Риу дал совершенно ложные показания, но вскоре в этом добровольно сознался и официально попросил произвести передопрос. Стенограмма этого второго допроса была приложена к письму Дюшейлара. Кроме того, комиссар приложил к своему посланию развёрнутую справку адресного бюро округа Париж, которая удостоверяла, что по состоянию на 1 марта 1869 года в столице Франции и отнесённых к ней пригородов не проживает ни одного Леона Вернике. До ноября 1868 года парижскую прописку имел некий Вернике, являвшийся португальским подданным, но имя и возраст этого человека не соответствовали данным, указанным в запросе российской полиции. В ноябре минувшего года этот человек выехал из Парижа. Содержание собственно письма Дюшейлара сводилось к следующему: в день отъезда Эмиль Янсен вручил Риу пакет с просьбой возвратить его при отъезде. На вопрос: «Что в пакете?» — племянник ответил: «Парижские товары, их цена 30 франков; они боятся сырости». При прощании Риу совершенно забыл о просьбе племянника и не вернул тому пакет. Эмиль Янсен по прибытии в Петербург послал дяде телеграмму и письмо, в которых подробно инструктировал о последующих действиях. Согласно указаниям племянника, Риу упаковал пакет в деревянный ящик, обшил его клеёнкой (поскольку товары боялись сырости) и навёл справки о курьерах Министерства Иностранных дел, направляющихся в ближайшее время в Петербург. Узнав, что ожидается отъезд кабинет-курьера Гилью, дядя немедленно проинформировал об этом племянника. От Эмиля Янсена из Петербурга пришло письмо, в котором говорилось, что Риу обманули; на самом деле в Россию поедет Людвиг Обри, приводился парижский адрес последнего и содержалось предложение встретиться с ним накоротке у него дома. Риу так и поступил: он вышел на Обри и добился, чтобы тот взял с собою в Петербург посылку.
В этом сообщении Дюшейлара наиболее интересным представляется то, что Эмиль Янсен, человек без определённого рода занятий и положения в обществе, кроме того, находящийся в Петербурге, оказывается великолепно осведомлён о работе курьерской службы французского МИДа. Он знает не только то, кто именно из курьеров и когда поедет в Россию, но и располагает их адресами и, очевидно, имеет выходы на руководителей этой службы (напомним, что, по заявлению Обри, тот поначалу отказался иметь дело с Риу, и тогда последний обратился прямо к начальнику Обри, который санкционировал провоз в Россию частной посылки).