Страница 122 из 132
Поскольку учёба Валерия пришлась на эпоху всеобщей департизации, отмены статьи 6 Конституции СССР и роспуск КПСС, окончил он училище не как политработник, а как «военный психолог». Словосочетание закавычено не зря, поскольку ни военным, ни психологом он за четыре года учёбы в СВВПТАУ стать не успел. Вернувшись в 1992 году в Магнитогорск, он сначала устроился психологом в Отдел кадров Магнитогорского металлургического комбината (МКК), затем перешёл работать в Государственную налоговую службу (ГНС РФ), предтечу современной ФНС РФ (Федеральной налоговой службы).
Во всех открытых источниках утверждается, что к концу октября 1996 года Кулаков продолжал оставаться в штате ГНС, однако во время подготовки этой заметки поступила информация о том, что он к этому времени был переведён в Федеральную службу налоговой полиции РФ (ФСНП РФ). В отличие от ГНС, эта организация входила в блок силовых структур и была наделена правом ведения оперативно-розыскной, следственной и экспертной деятельности. Сотрудники ФСНП оснащались огнестрельным оружием и спецсредствами, одной из задач этой организации являлось раскрытие коррупционных схем в налоговой службе, органах власти, а также финансовых преступлений организованных криминальных группировок. Руководил ФСНП в тот период Сергей Николаевич Алмазов, отслуживший в КГБ более 20 лет и возглавлявший некоторое время Главное управление по борьбе с организованной преступностью Агентства федеральной безопасности России (таковое существовало с ноября 1991 года по июль 1992 года). Служба в ФСНП с точки зрения социального статуса считалась много выше работы в ГНС.
ФСНП являлась спецслужбой со всей необходимой спецслужбе атрибутикой. С точки зрения социального статуса служба в финансовой полиции ценилась куда выше, чем в налоговой службе. И уж точно выше службы в МВД.
На этом сейчас акцент сделан неслучайно. Ввиду того, что финансовая полиция ориентировалась на раскрытие коррупционных преступлений, сотрудники ФСНП обладали серьёзным иммунитетом в отношении расследований, проводимых органами внутренних дел. Понятно, чем обуславливался такой порядок — структуры МВД могли быть использованы коррупционерами для компрометации честных сотрудников ФСНП.
Что это означает на практике? Уголовный розыск (тем более из УВД соседнего региона!) не имел законного права проводить оперативно-следственные действия в отношении действующего сотрудника ФСНП без уведомления регионального руководства финансовой полиции и получения на то санкции последнего. Нельзя не сказать и о том, что задержание Кулакова, обыск его квартиры и даже простой его опрос должны были проводиться в присутствии представителей подразделения собственной безопасности ФСНП. Есть и ещё кое-какие любопытные детали, например, та, что в курсе «дела Кулакова» должен был быть городской отдел ФСБ, занимавшийся контрразведывательным обеспечением ФСНП. Там бы заинтересовались обоснованностью серьёзных обвинений в адрес сотрудника курируемого ведомства. Наконец, самое непосредственное участие в событиях должен был принять магнитогорский уголовный розыск, на «его» территории коллеги из Екатеринбурга действовать самостоятельно не могли.
Группа сотрудников екатеринбургского уголовного розыска прибыла в Магнитогорск 30 октября (а это 500 км от Екатеринбурга!), удивительно быстро провела все необходимые согласования и в тот же день отправилась на обыск в квартиру Кулакова. Тот, кстати, проживал в доме сталинской постройки на проспекте Металлургов — это объект весьма престижный и дорогостоящий, учитывая, что Магнитогорск является городом молодым и таких зданий там не очень много. Автору не удалось выяснить, когда Кулаков обзавёлся этой квартирой, но точно известно, что ещё тремя годами ранее он жил вместе с бабушкой в гораздо более скромной «хрущёвке» на проспекте Ленина в доме №50/1.
Появление представительной группы екатеринбургских и магнитогорских «силовиков» на пороге квартиры №72 дома №3 по проспекту Металлургов произвело, видимо, ошеломляющее впечатление на Валерия. Далее произошло интересное: во время проведения обыска и беседы с ним сотрудников уголовного розыска Кулаков дал первые признательные показания, сообщив об убийстве Евгении Бейлиной по причине её разрыва с ним. Ещё раз подчеркнём — признание было сделано 30 октября во время обыска, в присутствии сотрудников «родного» ведомства и ФСБ (последнее предположительно, но, уверен, что их представитель там находился, возможно, даже не один). Эти обстоятельства исключали какое-либо физическое давление или запугивание Кулакова сотрудниками уголовного розыска. Да и времени у них на это не было…
После дачи признательных показаний Кулаков был подвергнут аресту, вывезен в Екатеринбург, где и оставался в местном следственном изоляторе до суда.
Сначала он подтверждал первоначальные признательные показания, утверждая, что преступление совершил в одиночку, затем стал ссылаться на плохую память и невозможность уточнить те или иные детали. В рамках стационарной психолого-психиатрической экспертизы был направлен в Москву в Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии имени Сербского (сейчас это учреждение называется иначе), где пытался симулировать психическое расстройство, но был признан здоровым как на время проведения экспертизы, так и совершения преступления и подлежащим ответственности за содеянное. После поездки в ГНЦ Кулаков отказался от признательных показаний, заявив, что не помнит событий 29 октября… ну, то есть психиатры «залечили» его, дескать. При этом он не заявил о наличии у него alibi, опять-таки объясняя это «забывчивостью». Прямо скажем, не очень умная тактика в ситуации, когда обвиняемому грозит высшая мера наказания.
Валерий Кулаков был предан суду и 1 июня 1998 года Свердловский областной суд вполне ожидаемо приговорил его к смертной казни — расстрелу. Кулаков оказался последним подсудимым, в отношении которого в Свердловской области был вынесен смертный приговор. Любопытно последнее слово подсудимого, весьма лаконичное. Он заявил: «Я никого не убивал», — хотя на его месте следовало говорить совсем иначе и, как минимум, более развёрнуто. Хотя бы как-то так: «Я невиновен, в преступлении не участвовал и о нём не знал». Потому что в преступлении он мог участвовать, не убивая непосредственно…