Страница 103 из 132
Бремя честного человека. Персональный бунт чекиста Клеймёнова
Михаил Антонович Клеймёнов родился в 1902 году в горном Алтае, в бедной крестьянской семье и с полным правом мог петь о самом себе: «Мы сыны батрацкие, мы за новый мир»! Как и многие выходцы из беднейших слоёв населения России, он с чистым сердцем воспринял социальную демагогию большевизма, поверив, будто тот, кто был никем, действительно может стать кем-то. Стремясь вырваться из, как ему казалось, беспросветной крестьянской нужды, молодой Миша попросился в армию и был призван в пограничные войска ОГПУ (всеобщая воинская обязанность после Гражданской войны была отменена, так что призыв стал фактически добровольным). Службу проходил в 28-м Ойротском кавалерийском погранотряде, защищая границы и пределы родного социалистического Отечества.
В 1925 году Михаил вступил в ВКП (б), вернувшись в родное село, организовал трудовую коммуну. Народ за Михаилом пошёл, была, значит, в нём какая-то харизма, люди верили молодому коммунисту. Приметило Михаила и партийное начальство, его взяли на работу в райком партии. А в 1930 году Михаил Антонович как честный, инициативный и преданный делу партии коммунист был выдвинут на чекистскую работу.
Чекистское поприще Клеймёнов начинал в Бийске, оттуда в скором времени был переведён в Барнаул, столицу Алтая. В тогдашнем ОГПУ сотрудники легко меняли профиль работы, переходя с оперативной на следственную или административно-хозяйственную и обратно. Михаил Антонович поварился в этом котле, познакомился с работой изнутри, набрался кое-какого опыта.
Неверно думать, будто массовый террор покатился по Советской стране лишь во времена «Великой чистки» Ежова. На самом деле, начавшись во времена Гражданской войны, террор в отношении инакомыслящих не прекращался вплоть до смерти Сталина. Все 1920-е и первую половину 1930-х годов массовые расстрелы несогласных с коммунистической доктриной правящей партии шли равномерным, ничуть не уменьшающимся потоком. Со всеми, кого коммунисты считали «классово чуждыми», ОГПУ не церемонилось. Это с троцкистами коммунисты вели идеологические споры, а со священнослужителями или иными «лишенцами» никаких разговоров быть не могло по определению. Советский новояз в то время дарил народу каждый день новых врагов: то их называли «перекрасившиеся», то «прокравшиеся вредители», то «подкулачники», то «разложившийся элемент», то «внутренние перерожденцы»… и прочее, и прочее, и прочее… Заметьте, тут нет вовсе «троцкистов», «бухаринцев» и иной коммуняцкой шушеры — вся эта публика пойдёт под расстрел гораздо позже. В начале же 1930-х годов ОГПУ методично отстреливало самых обычных крестьян и работяг, имевших неосторожность сетовать на голод, развал экономики и безумную политику кремлёвских фантазёров, бросивших в жуткую нищету десятки миллионов честных тружеников…
Верные сыны международного коммунистического движения товарищи Сталин и Ягода истово боролись за победу социализма в одной отдельно взятой стране. И хотя результатом их потуг явилось создание невиданного для ХХ столетия рабовладельческого строя, нельзя сказать, что товарищи Сталин, Ягода и Со. трудились совсем уж напрасно. У отдельно взятых людей в отдельно взятой стране социализм таки наступил. И даже коммунизм…
Михаил Клеймёнов, увидев изнутри чекистскую кухню, был шокирован тем, как сотрудники Барнаульского оперсектора ОГПУ фабрикуют расстрельные дела на «вредителей», которые вовсе и не были вредителями. Особенно тягостное впечатление, как впоследствии рассказывал Клеймёнов, производили истории людей, арестованных во исполнение «указа семь-восемь», того самого людоедского закона «о трёх колосках», о котором так не любят вспоминать современные поклонники Сталина. Несчастных арестантов, среди которых было очень много женщин и пожилых людей, система стирала в «лагерную пыль» лишь за их попытку выжить в условиях тотального голода. А голод по всей Советской России в первой половине 1930-х годов не прекращался. От слова вообще… Ни на один день.
По всей стране тогда пыхтели циклопических масштабов стройки, трубы скоблили чёрное небо, а вокруг мегалитических заводов и фабрик возводились огромные города из бесконечных общежитий. В угоду ускоренной индустриализации в жертву приносилось «отсталое» крестьянство с якобы средневековым «укладом быта». О правильности такой политики никто не думал, в Советской стране говорили: «Сталин видит, Сталин знает»…
По-видимому, охлаждение коммуниста Клеймёнова к большевистской демагогии сказалось каким-то образом на его работе. В конце 1932 года он не попал в список сотрудников, награждённых по результатам года, а наградили тогда почти треть личного состава.
Затем произошло событие, перевернувшее сердце и всё мировоззрение молодого чекиста. В ночь на 28 апреля 1933 года Михаилу Клеймёнову пришлось участвовать в казни и последующем захоронении 327 осуждённых к высшей мере наказания по обвинениям в госизмене и преступлениях против порядка управления (то есть по делам, относящимся к компетенции ОГПУ). Во время казни Михаил встретил односельчан, тех самых, кто, поверив в его россказни о светлом будущем, вступили несколько лет назад в организованную им коммуну.
Клеймёнов знал этих людей с детства и прекрасно понимал, что расстреливать ему пришлось никаких не «японских агентов», не «кулацких подпевал» и не «перерожденцев», а самых обычных русских мужиков, тех самых простых работяг и бессловесных тружеников, которые во все времена были, есть и будут русским народом. В ту ночь Михаил перестал быть коммунистом…
Чекист Клеймёнов задумал поднять антибольшевистское восстание на территории Троицкого и Бийского районов — там у него проживали родственники, было много знакомых, имелась на связи чекистская агентура, которую можно было использовать в интересах мятежа. В качестве ориентировочной даты выступления Михаил Антонович выбрал 1 августа 1933 года.
Летом Клеймёнов повстречался с другом детства — Сергеем Суспицыным — приехавшим в Барнаул на совещание работников пожарных инспекций. Суспицын рассказал ему о положении дел в родном селе и районе, о голодающем населении, о мздоимстве управленческого аппарата на всех уровнях, о несправедливостях при распределении среди колхозников продовольственного и натурального налогов и тому подобном. Если в царское время голод означал отсутствие хлеба, то в Советское — отсутствие всякого пропитания.