Страница 7 из 71
— Я не про все годы спрашиваю, — сказала Людмила. Она вынула из сумки сложенную копию квитанции и положила перед ним, не подталкивая ближе. — Семнадцатого февраля Зоя заплатила за место до конца следующей зимы. В январе мы с тобой обсуждали другое, и в пятницу ты ничего об этом не сказал. На что теперь содержать рынок?
— Так содержи, — произнёс он, мельком взглянув на бумагу. Геннадий потёр ладонью щёку, словно разговор уже успел его утомить. — У тебя целое хозяйство. Земля, помещения. Ты же всегда уверяла, что знаешь, как там надо работать.
Людмила помнила, как уверяла. Это было не за один вечер и не в виде красивого обещания, которым теперь можно попрекнуть: она предлагала изменить часы, позвать мастеров в пустующие места, привести в порядок вход, спрашивала, почему откладывают простые вещи. Геннадий отвечал, что рынок сейчас приносит одни хлопоты и ей лучше заниматься заказами, где от её присутствия есть толк. В январе он сам предложил оставить ей «Старые ряды», напомнив, что она давно этого хотела. Людмила тогда впервые за несколько тяжёлых недель смогла представить себе работу после развода и потому особенно внимательно пересматривала сведения о действующих местах.
— Я собиралась работать с тем, что ты показал в январе, — ответила она. Людмила заметила, что Вероника перестала переставлять посуду и теперь слушает, опираясь на столешницу. — После этого ты собрал деньги вперёд. Люди больше не должны платить, а зарплату им никто не отменил, свет тоже. Почему я узнала об этом от Зои вчера утром?
— Потому что тебе удобнее сейчас изображать, будто ты ничего не понимала, — сказал Геннадий и отодвинул квитанцию краем ладони. Он не повысил голос, но в движении появилось раздражение, которое Людмила раньше принимала за признак собственной неправоты. — Не справляешься — продавай. Я тебе не запрещаю. И хватит делать вид, что я оставил тебя на улице.
Он перечислил квартиру, машину, рынок с землёй, задерживаясь на каждом слове, как будто Людмила могла забыть о полученном имуществе. Она слушала и постепенно переставала ждать, что после этого перечня появится ответ на заданный вопрос. Ему достаточно было говорить об общем разделе, чтобы любое её требование выглядело новой попыткой получить больше. Вероника подошла к окну и повернулась к ним боком, оставляя Геннадию весь стол и всё пространство разговора. Людмила посмотрела на квитанцию возле его руки и убрала её обратно в сумку.
— Я мог вообще оставить тебе меньше, — добавил Геннадий, заметив это движение. Он откинулся на спинку стула, словно наконец добрался до самого существенного. — А ты вместо спасибо ходишь по людям и выставляешь меня непонятно кем. Вчера на рынке уже всем устроила.
Людмила медленно подняла на него глаза. Вчера она не знала о предоплате, не созывала торговцев, не приглашала Веронику и не выбирала разговор у закрытого кабинета, но он уже рассказывал случившееся так, будто всё это организовала она. На кухне было тепло, у окна стояла новая ваза, за дверью продолжал работать телевизор, и среди этого обычного домашнего порядка ей вдруг стало совершенно ясно, что Геннадий готов говорить так сколько угодно. Ему не нужно было, чтобы она поверила. Он рассчитывал, что ей станет стыдно продолжать.
— За что я должна тебя благодарить? — спросила Людмила. Она держала ладонь на застёжке сумки и чувствовала под пальцами холодный металлический край. — За то, что ты вчера назвал меня воровкой перед Зоей? Или за то, что сейчас даже не отвечаешь, где деньги?
— Я тебя воровкой не называл, — быстро произнёс Геннадий. Он наклонился вперёд, и Людмила увидела, как охотно он ухватился за слово, которого действительно не произносил. — Вот не надо мне приписывать. Ты сама всё доводишь до крайности, а потом обижаешься.
Она ещё несколько секунд смотрела на него, потом встала. Стул задел ножкой плитку, и Вероника повернулась от окна, явно ожидая продолжения. Людмила взяла чашку, завернула её в полотенце и сказала, что пойдёт собирать одежду. Геннадий ничего не ответил, только снова достал телефон. Ей было больно именно от этой лёгкости: он мог закончить разговор одним движением, оставив ей и мокрые коробки торговцев, и Галин ожидательный взгляд, и необходимость объяснять всем, что она не получила никаких денег.
Наверху дверцы гардеробной были распахнуты, а её вещи сдвинуты на одну сторону. На освободившихся полках лежали аккуратные стопки светлого белья, висели несколько платьев в тонких чехлах; Людмила старалась не смотреть на них дольше, чем требовалось, чтобы найти своё. Она достала оставшийся плотный чехол, повесила в него блузки и жакет, отдельно сложила кардиган, который принесла из прихожей. Руки постепенно перестали дрожать от простых повторяющихся движений. Здесь ещё пахло знакомым средством для белья, и от этого временами возникало нелепое ощущение, будто она просто собирается в поездку и потом вернётся разбирать шкаф дальше.
В нижнем ящике нашёлся мамин платок, завёрнутый в тонкую бумагу. Людмила вытащила его, проверила, не зацепилась ли бахрома за край, и положила в свою сумку, поверх квитанций. Рядом лежала старая коробочка с запасными пуговицами, которую она оставила: часть вещей Геннадия ещё могла потребовать починки, и она вдруг рассердилась на себя за то, что даже сейчас продолжает об этом думать. Людмила закрыла ящик, взяла приготовленное и отнесла к лестнице. Спускаться с одеждой на плече было неудобно, но просить Веронику помочь она не стала.
В маленькой комнате возле кладовой стояли коробки с семейными альбомами и Кириными школьными вещами. Их перенесли сюда ещё до развода, когда разбирали верхний шкаф, и на одной крышке Людмила узнала Геннадиеву надпись про фотографии его родителей. Она открыла две коробки, убедилась, что сверху лежит то же, что раньше, и достала тонкий альбом со своими детскими снимками. Остальное принадлежало их общей жизни: Кира на школьных праздниках, старые поездки, родственники, которых давно не было. Увезти всё сразу, не спросив дочь и не разобрав, кому что нужно, Людмила не хотела, а в новой квартире пока негде было даже нормально поставить привезённое.
— Эти коробки мы с Кирой заберём после разбора, — сказала она Геннадию, позвав его к лестнице. Людмила нашла маркер и крупно подписала две крышки, чтобы их не приняли за вещи на выброс. — Здесь её школа, альбомы, ваши с ней фотографии. Пусть пока стоят в сухой комнате. Если понадобится переставить, позвони мне.