Страна экзотики

IX

Есть в Маньчжурии затерявшийся живописный городок Лингай, известный лишь тем, что в нём до последнего времени сохранились гробницы первых императоров царствующей династии. Хранитель этих реликвий старины — принц Лян-Си, отпрыск богдыханской фамилии. Его полный титул так пышен и длинен, что не уместился бы в целом газетном столбце. Но в самом принце Лян-Си нет ничего напыщенного и страшного. Это маленький, сухонький, подвижной и приветливый старичок, имеющий в среде русских офицеров не только друзей, но и родню, так как одна из дочерей принца замужем за нашим казачьим офицером, а младший сын женат на русской барышне из военной семьи.

От принца Лян-Си я слышал такую легенду о Маньчжурии:

— Когда Великий Творец земли и неба, первого человека и первого червя окончил свой божественный замысел и взглянул на твердь земную с высоты, то его поразил унылый вид гигантского Китая. Всё в нём выглядело тускло, бледно. Казалось, будто, израсходовав на другие страны яркость и силу творчества, для Китая на Господней палитре, вместо красот, осталась лишь бесцветная мутная жижица. Бесплодные пустыни хмуро несли к небу тучи мельчайшего песку; самые высокие в мире горы тянулись к Всемогущему своими оголёнными хребтами, и было похоже, словно это костлявые руки огромного тощего тела молят о милосердии. Бог справедлив. Он сказал: «Добро! Я не хочу потрясать цветущий мир переделками, но Я дам Моему Китаю такую провинцию, какой нет на земле. Залитая солнцем и счастьем, она, как радуга, отразит всё самое красивое, что есть в Моём создании. Пусть восторг, удивление и зависть всех народов будут утешением несчастному, обойденному Китаю». И зацвела Маньчжурия…

В своей первобытной простоте легенда очень красива, но стократно краше сама Маньчжурия. Второй подобной страны нет в мире! Только неизъяснимая щедрость божественного размаха могла рассыпать такое множество богатств. Там нивы так тучны, что урожаи сам-триста, сам-четыреста считаются обыкновенными. Там чистое золото брошено прямо в песок, и при первобытных способах промывки процентная выдача превосходит наши богатейшие сибирские прииски, оборудованные новейшими машинами. Высокопробный уголь там лежит на поверхности, и пласты его настолько мощны, что у современной техники нет способов их исчислить. Леса занимают сотни тысяч квадратных вёрст. В девственных дебрях ещё не ступала нога человека. До сих пор там водятся и бобр, и соболь, и ставшая зоологической редкостью белая лисица, и тигр, и барс. В минувшую войну наша миллионная армия поедала фазанов, рябчиков, тетеревов, куропаток в колоссальных количествах — и всё-таки цена за пару фазанов, например, не поднималась выше 40 копеек, а норма — гривенник. Самоцветным камням, драгоценнейшим рудам и, наконец, нравственному, смиренному трудолюбию населения — этому наивысшему благу каждой страны — там нет числа и нет границ!..

Но если бы у меня спросили: «Что же самое красивое, самое лучшее, самое чудесное в Маньчжурии?», то я, не задумываясь, отвечу: — Утра!

Ах, как хороши маньчжурские утра, когда солнце только что поднялось над зубчатым гребнем сопок, когда ввысь нет предела лазури, когда воздух, как хрусталь, чист и звонок, и напоён ароматом, и чувствуешь, как проще, радостнее, чище становится на вашей душе, отягощенной в жизни черт знает чем.

Слово «ах» устарело. Наивное и жеманное, оно напоминает милую, но такую смешную пору наших бабушек — с кринолинами, фижмами, буклями, с целым арсеналом условностей, одинаково прелестных и в оригинальном простодушии, и в старомодной чопорности. Барственный секрет утончённой манерности нами невозвратно утерян, и изысканно-сентиментальное «ах», как и всё прочее, отдающее старосветскостью, ныне беспощадно осмеивается. Но есть вещи, о которых возможно говорить только изумительным языком наших бабушек. Не боясь обвинений в манерности, я готов сотни раз повторять:

— Ах, как хороши, как непередаваемо хороши маньчжурские утра!

Кто их знает, тот не усомнится…

Впрочем, в рассказе речь не о том. Я хотел лишь пояснить, что по этакой Маньчжурии и этаким утром ехал штабс-ротмистр Андрей Яковлевич Погожев, направляясь от Янтая к реке Ялу.

Душевное настроение Андрея Яковлевича как нельзя лучше подходило к ясному утру. Жизнь — штука презабавная: иной раз подвиг геройства приносит вместо награды бесконечную цепь несчастий, а какой-нибудь скверный анекдот завешается благополучным, даже счастливым концом.

От порт-артурского сыска Погожев не ждал ничего хорошего. История с обыском квартиры Золотницкого на следующий же день огласилась, и не было гостиной, где не хохотали бы над опростоволосившимися Шерлок-Холмсами. Но всесильный артурский генерал весьма обрадовался этому происшествию. Тяжелое и позорное подозрение с офицера было снято. Выяснилось, что Золотницкий давно находится с Бертой Людвиговной Пиргель в связи и что барынька эта не прочь порою покутить тайком от мужа. В Хабаровском переулке поручик с товарищем и двумя боями-китайцами действительно настиг и водворил к себе на квартиру женщину. Но это была не г-жа Тринклер, а Берта Людвиговна, хватившая за ужином лишний бокал и, по любви к Борису Золотницкому, не имевшая права в таком состоянии возвращаться под супружеский кров. Так как она сопротивлялась, то её усадили в экипаж силой. Пиргель же случайно набрёл на эту сцену, и получилась сложная комбинация, построенная на недоразумении.

Посмеявшись, генерал высказал желание, чтобы штабс-ротмистра Погожева назначили командиром сотни, и вот, прокутив прогонные деньги, отдохнув две недели в Артуре, Андрей Яковлевич едет к месту новой службы.

На душе штабс-ротмистра отлично. Шалостями городской жизни он пресыщен, даже утомлён. Впереди чувствуется нечто очень интересное, связанное с неизведанной ролью самостоятельного сотенного командира. Предвкушение тревожной кордонной службы не пугает, а бодрит и заставляет фантазию рисовать узор возможных происшествий, опасных приключений, неожиданных случайностей, которыми полно существование пограничной воинской части в стране, плохо замирённой и кишащей хунхузскими шайками.