Страница 8 из 19
Нет, показалось. Такие, как он, не смеются. Они в лучшем случае выпускают воздух через нос
с пониженным коэффициентом враждебности.
Мы проходим метров двести молча. Снег звонко хрустит под ногами, и каждый шаг разносится по
лесу. Где-то далеко стучит дятел. С еловой лапы беззвучно осыпается снежная шапка,
рассыпаясь облаком мелкой пыли, и солнце на секунду ловит её в свой луч, превращая в
золотистое облако.
Дмитрий останавливается у старой берёзы с чёрным, потрескавшимся стволом. Опускается на
корточки. Его рука, огромная, с широкими костяшкамии сбитыми от турника мозолями, осторожно
разгребает снег у самых корней.
— Смотри.
Подхожу ближе, заглядываю через его плечо. На крошечной проталине, там, где тепло от
подземных корней протопило ледяную корку, дрожат несколько белых точек. Крошечные, хрупкие,
с поникшими головками на тонких стеблях. Лепестки бледные, с зеленоватым оттенком у
основания, покрытые капельками талой воды.
Подснежники. В феврале. Когда вокруг минус двадцать и полметра снега.
— Это… это же невозможно, — бормочу. Опускаюсь рядом с ним на колени. Снег сразу
промачивает ткань на коленях, холод кусает кожу, но мне всё равно. Тянусь к цветам кончиками
пальцев, боясь дышать, и замираю в сантиметре от лепестков.
Майор молча срывает несколько стебельков. Аккуратно, у самого корня, придерживая рукой
снег, чтобы не обвалился на проталину. Выпрямляется и протягивает мне.
Его огромная ладонь с обветренными костяшками, а на ней, в самом центре, эти белые
крошечные колокольчики, такие живые на фоне грубой кожи, что у меня сжимается где-то за
грудиной. Он держит их серьёзно, почти торжественно. Никакой улыбки или показухи. Просто
протягивает и смотрит.
— На теплотрассе, наверное, оттаяли. — говорит он. И после паузы, коротко, на выдохе: — С
вчерашним праздником!
В горле набухает предательский комок, и глаза начинает щипать. Нет. Нет-нет-нет. Александра
Цветкова не плачет от цветочков. Александра Цветкова ставит диагнозы тем, кто плачет от
цветочков.
Забираю подснежники из его ладони, и мои пальцы на секунду задевают его. Кончики обожжённых
морозом пальцев касаются его грубой, горячей кожи.
Мы стоим посреди сверкающего леса. Я прижимаю к груди горстку невозможных февральских
цветов и смотрю на мужчину, который двенадцать часов назад цитировал мне статью Уголовного
кодекса, а теперь дарит мне подснежники. Мой внутренний психолог лежит в глубоком нокауте и
не подаёт признаков жизни.
Тишину разрывает рёв мотора.
Мы оба вздрагиваем. Его рука рефлекторно дёргается к поясу, где обычно висит кобура, и
замирает на полпути. Профессиональный инстинкт. Из-за поворота лесной дороги выныривает
полицейский УАЗик, заваливаясь набок на сугробах. За ним, рыча дизелем и разбрасывая снег
из-под колёс, как бешеный бульдозер, прёт чёрный внедорожник. «Бегемот» Киры. Я узнала бы
эту машину из тысячи по одним только наклейкам на бампере: «Не влезай, укушу» и «В машине
ведьма».
УАЗик тормозит первым. «Бегемот» влетает в сугроб рядом, окатывая нас веером снежной пыли.
Дверь внедорожника распахивается, будто её вышибли ногой. Из салона вылетает Кира в своей
кожаной куртке поверх пижамных штанов. Волосы торчат в разные стороны, как у Медузы Горгоны
после электрошока. В руке бита, близнец моей.
— САНЯ! ТЫ ЖИВА?! ГДЕ ЭТОТ УРОД?! — её вопль распугивает всех ворон в радиусе трёх
километров.
Она несётся ко мне по сугробам, проваливаясь по колено, спотыкаясь, не замедляясь. Бита
раскачивается в руке, как маятник гнева. Но на полпути она замирает. Фиолетовая прядь
прилипла к щеке. Глаза, тёмные, расширенные от адреналина, перескакивают с меня на
Медведева. На подснежники в моей руке. Обратно на Медведева. Снова на подснежники.
Бита медленно опускается.
— Мать моя женщина… — выдыхает, подходя ко мне вплотную. Хватает за локоть, притягивает к
себе, шипит мне в ухо жарким шёпотом, пахнущим мятной жвачкой и вчерашним вином: — Цветкова.
Если ты его не возьмёшь, я сама на нём женюсь. И мне плевать, что он мент. Плевать, что он
выглядит так, будто ест гвозди на завтрак. Я готова есть гвозди. Я готова есть что угодно.
— Кира, — сиплю, пытаясь отодрать её пальцы от своего локтя. — Он слышит.
— Пусть слышит! Пусть мотает на свою гранитную челюсть!
Из УАЗика появляется, судя по всему, Гоша. Рыжая борода, круглое веснушчатое лицо, улыбка
шире лобового стекла. Его взгляд падает на Киру, на биту в её руке, на пижамные штаны и
фиолетовую прядь, прилипшую к щеке.
Он замирает. Открывает рот. Закрывает. Глаза становятся как два голубых блюдца.
— Ого, — произносит с такой интонацией, с какой обычно говорят «вот и пришла моя смерть». —
Серьёзный подход. Одобряю.
Кира поворачивается к нему. Окидывает оценивающим взглядом снизу вверх. Задерживается на
бороде.
— А это ещё кто?
— Сержант Поляков. Гоша. Друзья зовут Гошан. Ты тоже можешь, — быстро протягивает ей руку,
будто боится, что она исчезнет. — Бита классная. У меня такая же дома. Только зелёная.
Между ними проскакивает искра, от которой у Гоши розовеют кончики ушей, а Кира на целых
полсекунды забывает шутить.
Потом она приходит в себя. Разворачивается к Медведеву, подходит к нему, задирает
подбородок и смотрит ему прямо в лицо. Для этого ей приходится запрокинуть голову, потому
что Медведев выше её на добрых двадцать сантиметров.
— Так. Слушай сюда, майор.
Медведев скрещивает руки на груди. Его лицо не выражает ничего. Абсолютный ноль эмоций.
— Она, — Кира тычет в меня битой, не оборачиваясь, — моя семья. Единственная. Сделаешь ей
больно, хоть пальцем тронешь, хоть словом обидишь, я тебя из-под земли достану, перееду
«Бегемотом» и скормлю то, что останется, бродячим собакам. Ясно?
Медведев переводит взгляд с неё на меня, едва заметно приподнимает бровь. В его глазах
мелькает странная смесь удивления и чего-то, что, возможно, можно назвать уважением. Или
мысль «какого чёрта происходит в моей жизни».
— Ясно, — кивает он.
— Вот и славно, — Кира опускает биту. Оборачивается ко мне, обнимает так, что рёбра трещат.